Г.М. Бонгард-Левин

Письма и стихотворения К.Д. Бальмонта В.Ф. Зеелеру

В личной судьбе известного русского поэта К.Д. Бальмонта после эмиграции в 1920 г. во Францию особую роль сыграл юрист и журналист Владимир Феофилович Зеелер (1874-1954). Он закончил Харьковский университет по отделению правоведения, работал адвокатом в Ростове-на-Дону, был активным деятелем кадетской партии до 1917 г., достиг поста градоначальника, но был свергнут и арестован большевиками. Затем ему удалось уехать в Париж, где Зеелер был генеральным секретарем «Союза русских писателей и журналистов», входил в правление «Объединения русских адвокатов» и «Быстрой помощи», которая оказывала посильное содействие русским эмигрантам – больным и остро нуждающимся, позднее стал одним из организаторов газеты «Русская мысль». Как генеральный секретарь «Союза писателей и журналистов» В.Ф. Зеелер в течение 30-ти лет постоянно помогал русским писателям и поэтам, в том числе Бальмонту, особенно когда поэт серьезно заболел и материально очень нуждался. Слова, обращенные в одном из писем к Зеелеру (10 июля 1934 г.), ярко отражают ту роль, которую играл Владимир Феофилович в жизни и творческой деятельности поэта: «Без Вас такие загнанные Судьбой и во многом такие беспомощные существа, которым Вы помогаете, без Вас быстро погибнут. Я знаю по себе, что Вы несколько раз спасали от невероятной жути... Ни моя поэзия, ни моя проза, ни мое знание 12-ти или 13-ти иностранных языков решительно никому не нужны».

Письма и стихи Бальмонта, посланные Зеелеру, хранятся в фонде Зеелера в Бахметьевском архиве; они охватывают период от 1929 по 1937 гг. (в фонде имеется также много писем жены поэта – Елены Константиновны Цветковской-Бальмонт, относящихся к 1936-1940 гг. – периоду болезни поэта; сохранились и письма Зеелера Бальмонтам: все это – ценнейший материал, освещающий последний этап жизни поэта). Несколько писем Бальмонта Зеелеру хранятся в Амхерстском Центре русской культуры1. Сейчас, когда творчество Бальмонта привлекает все большее внимание специалистов и широкого круга читателей2, публикуемые архивные материалы представляют несомненный интерес.

Капбретон.
1929. 27 окт[ября].
Дорогой Владимир Феофилович3,
Ваша просьба простая, Ваше ко мне обращение мне дорого, и никакой храбрости тут не надо. Помилуйте, такое письмо, как Ваше, в наши ни на что не похожие дни злобы и человеконенавистничества (какое длинное слово, а все не кончается!), радостно для меня, как цветок или луч в серый день.
Карточка моя у меня сейчас лишь одна и лишь такая. Шлю ее.
Свои стихи «Я Русский»4 я очень люблю.
Мой привет Вашей супруге.
Всего лучшего Вам.
Привет из зеленой пустыни.
К. Бальмонт.

Капбретон.
1930. 3 мая.
Дорогой Владимир Феофилактович,5
Благодарю Вас за милое письмо и за милое желание иметь надпись на моем портрете. Но вот в чем дело. Я сейчас не очень солнечный, – ни весны у нас, ни честности в людях, далеких и здешних, ближайших, – не могу я ничего Вам написать на портрете. Может быть, Вы ранее научите «лучших» людей Русской колонии в Париже – вежливости и порядочности? И французов, которые, подкупленные большевиками, скрывают правду о Кутепове6? И ... но тут я ставлю обычные точки.
А потом, дорогой, при всем моем отвращении к Парижу, имею я точную убежденность, что, проезжая через оный в месяце мае, куда вон из любезной моему сердцу Франции, не на вовсе еще, но месяца так на три, в иной воздух, славянский или около того, я буду в Париже в конце мая или в начале июня. Быть может, я лучше при личном свидании сделаю Вам надпись, – более содержательную или более красноречивую, чем смогу сейчас? Однако, ежели Вы не боитесь подвергать Ваш мой портрет двойной опасности путешествия по неверной французской почте, – что ж, пришлите, – я сердит, да и отходчив, может, и напишу что-нибудь. Во всяком случае, поспешу сказать, что я ведь не знаю, какой Вы портрет получили, – один мне был очень неприятен, – таковой лишь подлежит уничтожению. У Липницкого7 есть очаровательный портрет мой в профиль. Другие – так себе. Итак, – я весь в Вашей власти и благорасположении.
Если Вы видаете Зайцевых, прошу, скажите Вере Алексеевне8, что я за нее нередко молюсь, ибо она – пленительно-верная душа. И Наташе З[айцевой]9 – моя нежность, а Борису К[онстантиновичу]10 – ласковый поклон.
Приехали сюда Шмелевы11. Очень я им рад. Вот верный России писатель, которого никак не смогли бы заменить, для любящего Россию те странные старички, которые расстроенный желудок свой превращают будто в лекцию, полную бессильного самохваления, клевет и злопыхательств. Замечательная душа – Шмелев, и каждую минуту, болеющий, может погаснуть от парижского воздуха, с которым, к счастью, я разлучился основательно.
Жму Вашу руку. И буду ждать ответа. За Мирру12 спасибо. Но это, духовно, бочка Данаид13. Жалею свою девочку, но, кажется, и ангел тут будет бессилен.
Искренне Вам преданный
К. Бальмонт.

Capbreton Landes14
Malgr tout
1930. 30 декабря. Ночь.
Владимиру Феофиловичу Зеелеру
Откуда Ваше имя? Вы морской?
Иль озерной? Как знать! Слова обманны.
Но знаю, Вы Варяжски мне желанны,
И Вы совсем не всяческий другой.

Итак, привет Вам, милый мой изгой,
И Ваши дни, как дни мои, изъяны.
Но мы в изъяне четки и чеканны,
И сердцем помним Образ Дорогой.

Единственный! И где искать другого?
Не усомнимся в Матери, в Отце,
Вся наша правда – только в их лице.

Мы помним радость Царства Полевого.
Воспомним же: вначале было Слово.
Так наше слово будет – и в конце.
К. Бальмонт.
В.Ф. Зеелеру15.

Капбретон.
1931. 28 мая.
Владимиру Озерному.
Ко мне пришел Владимир Озерной.
Заботой он встревожен: «Что со мной?».
Приятели суть вестники. Он слышит –
«Славянолюбье - гладь. Поэт чуть дышит».
Сто франков за Славянский он билет
С собой принес. Прекрасно, спору нет.
«Дают – бери!». Российское есть слово.
«Спасибо!», – говорю, опять и снова.
Будь щедры так Поляк, Болгарин, Серб,
Я б стерлядь даровал в Славянский герб.
Будь щедры так прижимистые чехи,
Я «Пильзен» пил бы в беззаботном смехе.
Пусть в Озере Владимира всегда
Пребудет много рыбною вода.
Помочь в беде – Веселая Наука.
К Вам пудовая да пребудет щука.

Капбретон.
1931. 19 авг[уста].
Дорогой Владимир Феофилович16,
Не знаю, как благодарить Вас за дружескую Вашу заботливость. Вы по истине растрогали и меня, и Елену Константиновну17. Дни мы переживаем, правда, трудные. Работая усиленно за последние полгода, я окончил несколько книг, но ни одна из них не нашла издателя. Все ссылаются на безденежье.
Неожиданный подарок (иначе, как же это определить!) тем ценнее, что он совсем неожиданный.
Квитанцию прилагаю.
У Ивана Сергеевича18 бываем каждый день. Он все лето хворает и почти не может работать. Очень болеет он от человеческой низости, столь пышно цветущей везде в мире.
Лето у нас тоже плохое. Чуть не каждый день дождь. У меня в саду много цветов, мной выхоленных. И стихи поют иногда. Только это и осталось из хорошего, да дружеские письма. Маловато для счастья. Его и нет. И в помине нет.
Всего лучшего Вам. Знаю, что и Вам трудно. Елена Константиновна кланяется.
Преданный Вам
К. Бальмонт.

Капбретон.
1931. 8 сент[ября].
Дорогой Владимир Феофилович19,
Посылаю Вам для Русских студентов в Праге 4 книги – все, что сейчас могу.
Вам лично что-ниб[удь] из своего, с надписями, пошлю при первой возможности.
Болгарское «лудъ», сербохорватское «луд» – «сумасшедший», «сумасбродный», «вздорный», «безумный» – постоянное определение юноши, неженатого, в болгарских, сербских и хорватских песнях. Полагаю, что это слово разумеет обычную лихость юности, способной на все.
Солнца нет. Откликов нет. Надежды – иссохшие признаки. Неведомо мысли, как жить дальше. Лишь песня осталась.
Привет.
Ваш К. Бальмонт.

В.Ф. Зеелеру20.
Ваш дух ко мне да не пребудет гневен: –
Вы не морской, не озерной, – Душевин.
Гипотеза моя, путем простым,
Пред большей простотой ушла как дым.
Однако ж, Вам совсем не чуждо Море: –
Оно преград не ведает в просторе, –
И без препон Душевина душа
К другой душе идет, светло спеша.
По-прежнему и Озеро в Вас чую: –
Едва своей душой я затоскую, –
Я к Вам приду, и тишью озерной
Душевина душа светла со мной.
Итак, Вам можно, вовсе без ущерба,
Три знамения взять себе для герба: -
Морской корабль, и озерной челнок,
И с голубицей верный голубок.
К. Бальмонт.
Париж.
1932. 17 мая.

В.Ф. Зеелеру21
Да будут с Вами звоны струн,
Ваш лик – душа, весь лад Ваш истов,
Неутомимый Вы пестун
Всех романистов, журналистов,
Поэтов... Может быть, порой,
Вы чуткой внемлите душой
Моленьям даже стрекулистов!
Итак, да будет Вам хвала
Многоречива и светла.
В Кламар прибыв, без промедленья, –
Я знаю, франки любят счет, –
Я, с Вашего соизволенья,
Квартиры новой в закрепленье,
За месяц заплатил вперед.
Туда уж скорый перелет,
За грозами придя к затишью,
Я совершу, как час придет,
Надеюсь, не летучей мышью,
А соколиною тропой,
Вдыхая воздух голубой.
Елена20 счастлива, как рыба,
Вдруг соскользнувшая с крючка,
И светлого полна изгиба,
Она плывет, – издалека
В глазах мельканье огонька: –
«О, милый наш пестун, спасибо!
Пусть небо в Ваш приветный дом
Прольется золотым дождем!
К. Бальмонт
Clamart.
1932.
21 [сент]ября.
12 ч[асов] н[очи].

Сонет
Владимиру Феофиловичу Зеелеру
Варваре Михайловне Зеелер23
Я знаю, вы ненарушимо верны,
И как за это благодарен я,
Вы прямо идеальные друзья,
В жестоких днях, средь всякой лжи и скверны
Владимир Феофилович – примерный,
Варвара же Михайловна – струя
Живой воды, радушие жилья
Тому, кто шел пустынею безмерной.
Что дать в замену? Сада больше нет
В моем владении. Нет настурций рдяных.
Но вот – безукоризненный сонет.
И где б я ни был, в самых дальних странах,
Любовь друзей и дружеский привет
В моей душе продлят свой звездный след.
К. Бальмонт.
Clamart. 1933.
Март. 27.

Кламар.
1933. 16 мая.
Дорогой Владимир Феофилович24,
Не знаю, смогу ли я приехать к Вам на совещание о Тургеневском вечере, о котором Вы говорили. Если не буду на этом совещании, прошу принять во внимание, что я хочу выступить в первом отделении (иначе трудно вернуть сюда), вторым или третьим25,я скажу несколько слов «Тургенев как поэт» и прочту мои стихи, ему посвященные, все это займет десять-двенадцать минут.
Привет, Ваш К. Бальмонт.

Clamart.1933. 28 сентября.
Дорогой Владимир Феофилович,
Читали мы Вашу заметку о Шмелеве и порадовались, что не забыли о нем. Кстати, знаете ли Вы, что 3 октября нового стиля ему исполняется 60 лет? Я послал кое-что в «Сегодня»26 и собираюсь написать что-то для «Последних Новостей»27. Не знаю, однако, соберусь ли. У нас ад кромешный. Мирре деваться некуда. Гучкова ее держать больше не может28. Бедная Елена орошает свои щеки.
Привет Вам, Варваре Михайловне и молодым.
Ваш К. Бальмонт.
P.S. Как Руставели?29.

В.Ф. Зеелеру30
... Один – и два нуля...»
О, слово вне сравнения!
В нем скрыта Мать-Земля.
То слово – не для пенья.
И не для говоренья,
Но в нем благоволенье,
И есть в нем угощение
Почти – для Короля.

Вполне я понимаю
Мне выпавшую роль: –
Хотя и не без краю,
Признательность я знаю,
Пред Вами лик склоняю,
И Вам я восславляю,
За данную хлеб-соль.

Конечно, больше соли,
Чем хлеба в этом мне: –
Два взрослые в неволе
И, как цветочки в поле,
Две девочки, не в холе,
Но все ж не в злой недоле...
Вам исполать – вполне!
К. Бальмонт.
1935. 23 февраля.
Clamart, Seine.

Заветное слово
Владимиру Феофиловичу Зеелеру31
Я бродил пустынною долиной,
Было грустно и темно вокруг,
И шептал: «Когда б завет единый
Мне блеснул, – святое слово Друг!»
Дружба может быть любви вернее,
В прочности она верней всего,
Быть в печали, друга не имея,
Грустно, – обопрусь я о кого?
Так я думал и пошел я к дому,
Пред ночной уже кончался гул,
И, тая тяжелую истому,
Думая о дружбе, я уснул.
Но, едва окутало забвенье,
И зареял сновидений круг,
Донеслось до слуха дуновенье: –
«Ты забыл, что у тебя есть друг!
О тебе и о твоей я милой
Вечно помню и жалею Вас...»
Голос пел с неотразимой силой,
И горели светы добрых глаз.
Бабочки порхали над цветами,
Голубел и золотился луг,
И звучало четкими словами: –
«Ты забыл, но помню я, твой друг!»
Этот голос был светло напевен,
И во сне я весело вскричал: –
«Боже мой, да это же Душевин!»
И внезапно вспыхнул пламень ал.
Я проснулся, вижу, что лучами
Начерталось ярко на стене: –
«Я всегда с тобой, с двоими вами,
Я твой брат, и друг ваш, верьте мне!»
К. Бальмонт.
Noisy-le-Grand, S.O.
1937. 29 марта. Утро.

Сорок лет любви – и более32
(В.Ф. Зеелеру-Душевину)
Сорок лет тому назад
Ты был юный адвокат.
В тот же год, – уж сорок лет, –
Ты влюбленный был поэт.
Варю33 юную пленив,
Ты с невестой был счастлив,
И на радость всем друзьям
Ввел ее ты в Божий храм.
Шафер твой был кто же он?
Да веселый Папильон,
Хоть лихой, совсем не злой,
И, как ты же, удалой.
Он, Попилин, верь не верь,
Тот же юный и теперь,
Обвенчает – и сейчас,
Поцелует – в самый раз.
Ну, так что же, милый друг?
Собирайтесь в тесный круг.
Взор во взор, к плечу плечо,
Поцелуйтесь горячо.
Поцелуй – как пенье лир,
Пусть ликует брачный пир.
Сорок лет любил ты, брат?
Вновь люби, – хоть шестьдесят.
Ты – душевный человек,
Будешь в страсти весь свой век.
Ты – любовь, а в ней закон
Всех краев и всех времен.
К. Бальмонт.
1937. 30 августа.
Noisy-le-Grand.
S.-О.

26, av[enue] Chilperic, 26
Noisy-le-Grand, S.O.
1937. 28 сентября34.
Дорогой Владимир Феофилович,
Благодарю Вас за ласковое посещение, за подарки, которыми мы сейчас живы, за опущенную мою открытку к Рудневу35, он не умер, а прислал мне последний № «С[овременных] З[аписок]» и 52 фр[анка].
Мне горько думать, как Вас огорчит то, что я сейчас напишу. Я так растерзан и внутренне разорван, что совершенно не в состоянии выступить публично. Если Вы не заказывали залу в «Muse Social», не заказывайте ее. Если уже заказали, прошу, ссылаясь на мой сердечный недуг, пошлите отказ заказным письмом и убедитесь, что он получен и зала не будет числиться за нами. Чтобы не свалилась потом она на голову. Прошу, напишите мне об этом подробно.
Я в ужасе и отчаянии от нашего безденежья и боюсь, что не нынче-завтра нас выставят отсюда на улицу за неплатеж.
Что делать? Не знаю. Мне кажется, что мы летим в пропасть.
Вам и всем Вашим от меня и Елены Константиновны сердечные приветы.
Искренне Ваш К. Бальмонт.

Итак, всего несколько писем и несколько личных, шуточных стихотворений Бальмонта. Но понять творчество поэта, полнее представить его жизнь во Франции, круг его знакомств можно и должно, только собирая в архивах написанное им.

  1. Union of Russian Writers and Journalists Abroad, (картон 3. Ед.хр. K. Balmont). Amherst Centre for Russian Culture.
  2. Из последних публикаций см., например: Куприяновский П.В., Молчанова Н.А. Поэт Константин Бальмонт: Биография. Творчество. Судьба. Иваново, 2001; Встреча: Константин Бальмонт и Иван Шмелев / Вступ. ст., примеч. и публ. К.М. Азадовского и Г.М. Бонгард-Левина // Наше наследие. 2002. № 61. С. 92-116.
  3. Написано рукой Бальмонта; черные чернила.
  4. Вошло в сб.: В Раздвинутой дали: Поэма о России. Белград, 1929. С. 55.
  5. Напечатано на машинке. Слова «Искренне Вам преданный Бальмонт» и «Сие – из независимого источника сведение, мною не спрошенное и пришедшее случайно» – написаны рукой поэта черными чернилами. «Феофилактович» вместо правильного «Феофилович».
  6. Александр Павлович Кутепов (1882-1930) – генерал, сражался в армии генерала Врангеля; считалось, что был похищен советскими агентами 27 января 1930 г.
  7. Е.Б. Липницкий – известный фотограф, владелец фото-ателье в Париже.
  8. Вера Алексеевна – жена писателя Бориса Константиновича Зайцева.
  9. Наталья Борисовна – дочь писателя; сейчас живет в Париже.
  10. Борис Константинович Зайцев (1881-1972) – известный русский писатель.
  11. Иван Сергеевич Шмелев (1873-1950) – выдающийся русский писатель. Его жена – Ольга Александровна.
  12. Мирра Константиновна (1907-1970) – дочь К.Д. Бальмонта.
  13. Данаиды – в греческой мифологии 50 дочерей царя Даная, по преданию они закололи своих спящих мужей.
  14. Почтовая открытка (вид на океан при заходе солнца). На обороте «Владимиру Феофиловичу Зеелеру» и стихотворение – написано рукой Бальмонта.
  15. Почтовая открытка. Стихотворение и подпись написаны Бальмонтом черными чернилами.
  16. Написано черными чернилами.
  17. Жена поэта Елена Константиновна Цветковская (1880-1944).
  18. Имеется в виду И.С. Шмелев.
  19. Написано черными чернилами.
  20. Стихотворение написано черной ручкой
  21. Написано черными чернилами.
  22. Елена Константиновна – жена Бальмонта.
  23. Жена В.Ф. Зеелера.
  24. Написано черными чернилами.
  25. Подчеркнуто Бальмонтом.
  26. См.: Бальмонт К. И.С. Шмелев (Ко дню его 60-летия. 3 октября 1933 г.). Сегодня. 5 октября 1933 г.
  27. Напечатано под тем же названием 5 октября 1933 г. в «Последних новостях» (№ 4579).
  28. Мирра лечилась в клинике.
  29. В 1933 г. в Париже вышел перевод Бальмонта поэмы Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре». См.: Носящий барсову шкурку: Шота Руставели. Роскошное издание: С изъяснительными очерками, виньетками и иллюстрациями, воспроизведенными с первого грузинского издания. Париж, 1933.
  30. Написано черными чернилами.
  31. Написано черными чернилами.
  32. Написано черными чернилами; подчеркнуто поэтом.
  33. Варвара Михайловна – жена Зеелера.
  34. В начале января 1937 г. Бальмонт и его супруга поселились в своего рода пансионе «Мать Мария» или «Мать Анастасия». Об этом поэт сообщает в своем письме к Зеелеру от 24 декабря 1937 г. (Бахметьевский архив. Фонд Союза русских писателей и журналистов. Картон 1).
  35. Вадим Викторович Руднев (1879-1940) – один из редакторов журнала «Современные записки».