В.М. Панеях

К спорам об «Академическом деле» 1929-1931 гг. и других сфабрикованных политических процессах

Об «Академическом деле» (другие названия: «Дело историков», «Дело академиков», «Дело по обвинению С.Ф. Платонова, С.В. Рождественского и др.», «Дело Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России») до начала 90-х годов XX в. было очень мало известно. Единственным источником, из которого черпались некоторые сведения о нем, были изданные за рубежом воспоминания бывших подследственных по этому делу Н.П. Анциферова и С.В. Сигриста1. Первая работа, в которой сделана попытка охарактеризовать «Академическое дело» в целом, была опубликована лишь в 1989 г. Автор – ленинградский историк В.С. Брачев, ныне профессор Петербургского университета, получил возможность работать над следственными делами, когда для других архив КГБ был наглухо закрыт, а данное дело абсолютно недоступно. Уже это одно обстоятельство придавало его работе специфический оттенок. Кроме того, в статье В.С. Брачева отсутствовали обычные ссылки на архивные документы (архив, фонд, номер и листы дела), а основывалась она на специально подобранных для него в архиве КГБ документах2. Важными шагами на пути к всестороннему изучению «Академического дела» стали исследования члена общества «Мемориал» Ф.Ф. Перченка3. К сожалению, автору не была предоставлена возможность работать в архиве КГБ, и это, разумеется, не могло не сказаться на результатах исследования.

Наконец, в 1992 г. Библиотека Российской академии наук по согласованию с Управлением Федеральной службы контрразведки (ныне ФСБ) приступила к работе по подготовке издания этого следственного дела, с привлечением научных работников-историков из С.-Петербургского филиала Института российской истории РАН. В редакционную коллегию вошли Ж.И. Алферов, Б.В. Ананьич, В.П. Леонов (отв. редактор), Е.В. Лукин, В.М. Панеях, С.В. Степашин, А.Н. Цамутали. Перед издателями встала труднейшая задача – выработать правила издания этого особого источника, системообразующей особенностью которого является факт фабрикации, и на этой основе опубликовать «дело». Кроме того, предстояло выявить документы, на основе анализа которых можно было бы воссоздать предысторию «Академического дела», установить инициаторов «дела». Рабочая гипотеза, которой в предварительном порядке руководствовались издатели, состояла в том, что его инициаторами выступили руководящие структуры партии большевиков и прежде всего – Политбюро ЦК ВКП(б). Необходимо было проверить эту гипотезу, и если она подтвердится, то выявить механизм превращения служебного расследования в секретное партийное разбирательство (с газетной травлей), результатом которого стало карающее решение, реализованное органами ОГПУ.

К сожалению, в то время, когда готовилось издание (конец 1992-1993 г.) многие партийные документы, в частности «особые папки» Политбюро оставались нерассекреченными, и это затрудняло работу. И все же гипотеза о руководящей роли Политбюро в инициировании и следствия и руководстве им нашла документальное подтверждение, хотя многие важные элементы оставались недостаточно проясненными, а в некоторых случаях пришлось ограничиваться новыми гипотезами. Но это дало основание приступить к публикации «Академического дела», и в 1993 г. был издан первый выпуск, содержавший следственное дело академика С.Ф. Платонова4.

Помимо самого следственного «дела», опубликованного полностью, так, как оно отложилось в архиве ФСК, книга включала обстоятельное предисловие (авторы – Б.В. Ананьич, В.М. Панеях, А.Н. Цамутали), биографический очерк о С.Ф. Платонове (те же авторы) и приложение (ранее не печатавшаяся на русском языке его автобиография). В предисловии полностью описано все «Академическое дело», исследована его предыстория, перечислены 115 человек, проходившие по нему, охарактеризованы методы следствия, обоснован вывод о фабрикации «дела» и установлены способы фабрикации.

Итак, было установлено, что «Академическое дело» велось Полномочным представителем Объединенного государственного политического управления в Ленинградском военном округе (ПП ОГПУ в ЛВО), было арестовано более 150-ти человек, в том числе крупнейшие ученые-историки старшего поколения: академики С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле, Н.П. Лихачев, М.К. Любавский, представители среднего и молодого поколений, прежде всего ученые из Ленинграда, а также Москвы, Харькова, Саратова, Ярославля и других городов. Кроме того, среди арестованных оказались сотрудники аппарата Академии наук и академических учреждений, работники Русского музея, Центрархива, других научных учреждений, вузов, издательств, священнослужители и даже домашние хозяйки. Основной удар был нанесен по ученым-историкам старой, и прежде всего петербургской школы.

Секретно-оперативное управление ПП ОГПУ в ЛВО под руководством политбюро ЦК ВКП(б) сочинило «сценарий», согласно которому С.Ф. Платонов и ряд других подследственных обвинялись в создании разветвленной антисоветской контрреволюционной организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России», с целью свержения советской власти путем вооруженного восстания, поддержанного иностранной военной интервенцией, реставрации помещичье-капиталистического строя и восстановления монархического образа правления. Кроме того одна из групп подследственных была обвинена в шпионаже, а другая – во вредительстве. Внутренние противоречия среди ученых старой школы, выявившиеся в послеоктябрьский период, не интересовали следователей ОГПУ. Аресту подверглись и те, кто пытался сотрудничать с властями, и те, кто заняли нейтрально-отстраненную позицию, и те, кто внутренне был настроен оппозиционно. Следствие квалифицировало любые неформальные собрания и встречи, в том числе и научные кружки, в качестве нелегальных антисоветских организаций, ставших базой для пополнения мифического «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России». Следствие началось в октябре 1929 г. «Академическое дело» было сфабриковано целиком и исключительно на основании показаний обвиняемых. Следственная группа ОГПУ в Ленинграде не располагала, да и не могла располагать какими бы то ни было существенными основаниями для производства обысков и арестов. Однако сценарий процесса разыгрывался по всем правилам следственного «искусства». Следователи занимались перепроверкой ими же самими сфабрикованных показаний. Подследственных вынуждали шантажом, угрозами, психологическим, а в некоторых случаях и физическим давлением писать и подписывать показания, которые соответствовали бы «сценарию» и обогащали бы его «достоверными» деталями. Таким образом, в результате вопиющего нарушения элементарных процессуальных норм, в частности – игнорирования принципа презумпции невиновности, нарушения установленной регламентации следственных действий, это «дело» приобретало черты принудительного «соавторства»5.

В 1931 г. следствие по делу «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России» завершается, во внесудебном порядке выносятся приговоры 115-ти подследственным (остальные либо освобождались из-под стражи, либо получили приговоры по другим столь же сфабрикованным «делам»). Шесть человек были приговорены к расстрелу, ученые, отнесенные следствием к «руководящему ядру» «организации» (С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле, Н.П. Лихачев, М.К. Любавский, С.В. Рождественский, Д.Н. Егоров, Ю.В. Готье, С.В. Бахрушин, А.И. Яковлев, В.И. Пичета и ряд других лиц) – к высылке в отдаленные места, остальные (большинство) – к заключению в концентрационные лагеря сроком от 3-х до 10-ти лет.

Но еще до выхода в свет первого выпуска этого издания «Академического дела» в газете «День» было опубликовано письмо академика Д.С. Лихачева, направленное им в Комиссию по культуре Верховного Совета России, в котором он касался разных вопросов издания документов советского периода, в том числе иностранными учеными, и, в частности, обратил внимание на подготовляемое к печати издание материалов «Академического дела». Автор исходил из того убеждения («мне стало известно»), что его «печатание» «предполагается» «без исследования этого дела и без комментариев». По справедливому мнению Д.С. Лихачева, если исходить из той предварительной посылки, на котором оно основывалось, то «тем самым будет пропагандироваться точка зрения на «Академическое дело» следователей ОГПУ, дискредитированными окажутся крупнейшие наши ученые – Тарле, Измайлов, подписавшие под сильным давлением не соответствующие действительности протоколы»6.

В одном отношении Д.С. Лихачев был безусловно прав: было бы предпочтительным издание «Академического дела» сопроводить комментарием, и таково было наше (издателей) намерение с самого начала работы. Но в результате ознакомления со всем этим «делом», было принято вынужденное решение отказаться от комментирования. Дело в том, что степень достоверности показаний обвиняемых настолько незначительна, что тогдашний уровень знаний не позволил в результате научного комментирования выделить из общего потока ложных, а порой и фантастических сведений даже крупицы правды, более того, даже таил в себе некую опасность, ибо указание на ложность того или иного факта из следственных показаний автоматически предполагает достоверность всего остального.

Но Д.С. Лихачев безусловно был неправ, когда утверждал, что «Академическое дело» предполагалось издать без предварительного исследования этой фабрикации. Оно было проведено, и предисловие и являлось этим исследованием. Издатели исходили из того, что материалы «Академического дела» важны прежде всего не с точки зрения достоверности фактов, сообщаемых подследственными, а как памятник эпохи, отразивший ее черты и нравы, порядки, царившие в Политбюро и в ОГПУ, как обвинительный акт против режима власти. Реальна также трагедия беззащитных представителей элиты русской науки, вовлеченных в этот страшный спектакль и ставших жертвами бесправия и надругательства. Именно поэтому издатели решительно отказались даже и от попыток сравнительной характеристики поведения подследственных, от выявления того, кто лучше или хуже вел себя во время следствия или кто кого «оговорил».

Появившиеся вскоре рецензии в целом одобрили работу публикаторов7 (подготовку текста «дела» под руководством редколлегии осуществил М.П. Лепехин). Большинство рецензентов согласилось с тем, что «дело» представляло собой фабрикацию, осуществленную ОГПУ под руководством политбюро ЦК ВКП(б). Вместе с тем они единодушно отметили, что отсутствие комментариев обедняет издание. Правда, В.И. Буганов и К.Ц. Саврушкина связали это с недоступностью для издателей агентурно-наблюдательного дела8. Напротив, М.А. Рахматуллин решительно возразил авторам предисловия, в частности по поводу их категорического утверждения «о невозможности выделения и „крупиц правды» из общего потока событий». По мнению М.А. Рахматуллина, «Платонов (как, видимо, и другие), особенно в первых своих показаниях, когда не было еще потока ложных измышлений и наветов других подследственных и отсутствовала сама основа для самооговоров, когда еще, можно думать, у подследственных, считавших недоразумением все происходящее, сохранилась вера в скорое и праведное его разрешение, не было и особой нужды что-нибудь скрывать или искажать реальные факты своей научной или педагогической деятельности, обыденной жизни». Впрочем, по-иному, согласно М.А. Рахматуллину, дело обстояло с направленностью «интерпретации этих сведений уже после «установления» факта существования контрреволюционного «Союза», когда намеренное растворение их в море измышлений как бы набрасывает на эту ложь флер достоверности. В таких случаях отделить одно от другого чрезвычайно сложно, но не невозможно». Для этого,– пишет рецензент,– «есть немало путей – от привлечения хорошо известных и реальных фактов из доследственного периода жизни до широкого использования сохранившейся переписки самого С.Ф. Платонова и его коллег»9. М.А. Рахматуллин, как мне представляется, указал на возможные пути источниковедческой критики следственных показаний С.Ф. Платонова. Автор рецензии только не учел, что до ареста С.Ф. Платонова 12 января 1930 г. в следственных тюрьмах содержалось по тому же «делу» около 20-ти человек, некоторых из которых допрашивали до этого более двух месяцев.

В.С. Брачев сформулировал свое недовольство издателями «Академического дела», отказавшихся от комментирования сфабрикованных следственных показаний, в наиболее развернутом виде. По его мнению, они напрасно «пошли по пути изложения перипетий подготовки и развития самого следственного дела» вместо того, чтобы оценить степень «репрезентативности документов», их значение и возможность «их использования в историческом исследовании». Остается, правда, неясным, как установить факт фабрикации, в чем не сомневается и рецензент, не исследуя истоков «дела» и сам ход следствия. В.С. Брачев даже выразил убеждение в том, что «в показаниях С.Ф. Платонова, Е. В. Тарле и их коллег содержится огромная масса фактов, проливающих свет на научную и педагогическую деятельность этих ученых, их исторические и общественно-политические взгляды, положение в исторической науке 1920-х годов»10.

Этот свой взгляд на возможности интерпретации следственных показаний В.С. Брачев изложил в концентрированном виде в статье, вышедшей в том же году, что и его рецензия. Автор утверждал, что С.Ф. Платонов «принадлежал к числу ученых, сознательно сторонившихся всякой политики и никогда не афишировавших своих общественно-политических взглядов». Изменилась же ситуация лишь в 1930 г.: «Заговорить на эту тему его заставила советская действительность конца 1920-х годов, когда вместе со своими коллегами Е.В.Тарле, С.В.Рождественским, Н.П. Лихачевым и другими он оказался <…> в Доме предварительного заключения Ленинградского ОГПУ». В.С. Брачев убежден в «искренности ученого» в период следствия, о чем, по его мнению, свидетельствуют «общий характер показаний С.Ф. Платонова на эту тему, чувство глубокого достоинства, которое он при этом сохранял», тем более что они подтверждаются «показаниями его учеников и коллег»11.

Эта концепция получила развитие в книге того же автора «Русский историк Сергей Федорович Платонов». В.С. Брачев принял на веру не только то, что показывал о себе в ОГПУ сам С.Ф. Платонов, но и характеристики, данные С.Ф. Платонову в показаниях Е.В. Тарле, С.В. Рождественского, В.И. Пичеты и других его коллег. При этом В.С. Брачев сослался на сфабрикованные ОГПУ показания так, как будто имел дело с письмами, мемуарами или дневниками: «…по свидетельству С.В. Рождественского»12; «…заслуживает в связи с этим внимания замечание М.М. Богословского (правда, в передаче Е.В. Тарле)»13; «…отмечал в связи с этим Е.В. Тарле»14; «…отмечал С.Ф. Платонов в обширной «покаянной» записке, поданной им в октябре 1930 г. в ОГПУ»15; «…в своих показаниях следователям ОГПУ в 1930 г. С.Ф. Платонов подтвердил этот факт»16; «…отмечал С.Ф. Платонов»17  «…заявил С.Ф. Платонов»18; и «подчеркивал он»19; «…по словам В.И. Пичеты»20  «…вспоминал впоследствии В.И. Срезневский»21; «…отмечал В.И. Пичета»22 и т.д. и т.п. При этом В.С. Брачеву странным образом удавалось даже уловить нюансы интонаций С.Ф. Платонова в сфабрикованных следователями ОГПУ протоколах его допросов: «Я не марксист»,– сухо констатировал С.Ф. Платонов на одном из допросов…»23.

Щедро черпая «факты» из такого одиозного источника, как следственные показания С.Ф. Платонова и его коллег, В.С. Брачев, в соответствии с ранее провозглашенными взглядами, рассматривал сфабрикованные карательными органами материалы «Академического дела» как достоверный источник даже для воссоздания общественно-политических воззрений ученого (хотя, в противоречии с этим, автор неоднократно отмечает на страницах той же книги, что С.Ф. Платонов «увы, <…> был аполитичен», политически непредвзятым)24. Читатель должен поверить тому, что несклонный афишировать свои общественно-политические взгляды (которых, впрочем, согласно автору, у С.Ф. Платонова вроде бы и не было) ученый, «искренне» изложил их именно следователям во время заключения в Доме предварительного заключения ОГПУ.

В подтверждение этой идеи автор ссылается на заявление С.Ф. Платонова в Коллегию ОГПУ, датируемое 17 сентября – 5 октября 1930 г., которое В.С. Брачев, опубликовавший его совместно с С.В. Черновым в 1993 г., почему-то назвал «покаянием» ученого25. В.С. Брачева не смутило ни то, что С.Ф. Платонов в нем заявил о своем «расконспирировании» перед органами ОГПУ, признался в участии в мифической контрреволюционной организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России», ни то, что на страницах этого документа ученый выражается в несвойственной ему манере о чрезвычайном успехе колхозного движения и полном торжестве генеральной линии ВКП(б)26. Не обратил также внимание В.С. Брачев на специфическую природу этого документа (не протокол допроса и не собственноручные показания, а заявление в Коллегию ОГПУ) и на отнюдь не странное совпадение: примерно этим же временем (10 августа – 4 октября 1930 г.) датируются подобные же заявления Е.В. Тарле.

Таким образом, В.С. Брачев абстрагировался от специфики сфабрикованного следственного «дела» и не принял во внимание наибольшую вероятность искажений при изложении в нем именно общественно-политических воззрений подследственного. В.С. Брачев же даже и не попытался отделить достоверные факты от фальсификаций, соблазнившись упрощенными решениями. Следственные дела С.Ф. Платонова и его коллег не стали в книге В.С. Брачева объектом критического осмысления. Именно о таком использовании источников, к какому прибег В.С. Брачев, писал Р. Коллингвуд как о «истории ножниц и клея»27. Можно, таким образом, заключить, что попытка реализации провозглашенной В.С. Брачевым идеи о возможности использования сфабрикованных следственных показаний для воссоздания общественно-политических воззрений С.Ф. Платонова оказалась крайне неудачной. Она и не могла быть иной, так как сама эта идея несостоятельна.

Попытка же интерпретации следственного материала сводится у автора к заявлению, что «мужественное поведение» С.Ф. Платонова на допросах «выгодно отличает его показания от показаний других обвиняемых (Е.В. Тарле, Н.В. Измайлова, Ю.В. Готье, В.И. Пичеты, С.В. Рождественского и др.), проходивших по этому делу»; ученый, как считает автор, тем самым «преподал своим ученикам (Е.В. Тарле? Ю.В. Готье? В.И. Пичете? – В.П.), оказавшимся слишком „словоохотливыми», последний и быть может самый важный для них урок – урок гражданского мужества и высокой нравственности»28. Но такого рода сравнительная характеристика поведения подследственных и основанные на ней поспешные выводы о том, кто лучше или хуже проявил себя во время следствия и кто кого «оговорил», как уже было отмечено в литературе, ведет к тому, что подвергшиеся тяжелому нравственному и физическому испытанию жертвы «Академического дела» становятся как бы объектами повторного бессудного приговора, а преступная деятельность организаторов расправы над людьми науки и тем самым над самой наукой остается в тени29.

Если при использовании сфабрикованных ОГПУ следственных «дел» В.С. Брачев продемонстрировал столь явную источниковедческую несостоятельность и этическую неразборчивость, то попытка выявления им истоков и причин «Академического дела» не опирается в его книге на источники вовсе. Автор не счел необходимым произвести архивные разыскания, а фрагменты уже опубликованных партийных документов, относящихся к этому «делу», не подверг тщательному анализу. Утвердившаяся же в исторической литературе концепция, согласно которой «Академическое дело» 1929-1931 гг. было инициировано руководством большевистской партии (во главе со Сталиным), которое с самого его зарождения до вынесения приговоров «тройкой» ОГПУ руководило всеми действиями ОГПУ, квалифицируется В.С. Брачевым в качестве «сугубо западной эмигрантской» схемы30, характерной для «практики» «нашей постсоветской историографии», проявляющейся в «идеологической заданности, политической предвзятости» и в ставших уже обычными филиппиками «в адрес «тоталитарного прошлого». По утверждению В.С. Брачева, историки неосновательно связывают «Академическое дело» с подготовкой к новому этапу большого террора31, их увлечение «поисками «кремлевского», «партийного» следа во всей этой истории» бесплодно, а «дело» С.Ф. Платонова «не важный этап в «войне» большевистского режима против русской интеллигенции», а, «как подсказывает логика», имеет всего только «историографические корни»32, почему автор резко выступает против «чрезмерного акцента на репрессивном характере и расширительном толковании действий власти, как якобы специально направленной против «старой» интеллигенции и Академии наук». Оказывается, ««дело» С.Ф. Платонова было отражением пусть и уродливой, специфически советской розни, которая всегда существовала в нашей историографии между историками-государственниками и их противниками из либерального и революционно-демократического лагеря с так характерными для них ориентацией на западные ценности и национальным самоуничижением»33. «Академическое дело», следовательно, возникло «по инициативе снизу», которая, якобы, «шла из среды самих историков»34, и именно тех из них, кто направил острие «дела» против других историков – сторонников «вполне определенного, национального направления», «государственников, представителей русской национальной историографии»35.

Если следовать этой поразительной логике, то, само собой разумеется, что «не пресловутое «Политбюро», а именно ««историки-марксисты» во главе с М.Н. Покровским» инициировали «эту беспримерную в истории науки провокацию»36. Так что «демонизация действий властей», по убеждению В.С. Брачева, «неоправданна». Впрочем, все же «инициативу по раскручиванию «дела» перехватило ОГПУ», действовавшее автономно, Политбюро же «скорее сдерживало ретивых чекистов» и даже «провело решение, согласно которому подготовленное чекистами дело до суда так и не дошло, а основные «ответчики» отделались легким испугом в виде ссылки, получив возможность вернуться впоследствии к научной деятельности»37, тем более, что «расстреляны были <…> только (!– В.П.) шестеро»38.

Нетрудно заметить, что автор стремится приуменьшить разрушительные последствия «Академического дела», роль в его организации партийно-политического руководства, нарисовать извращающую факты картину, согласно которой важнейшая полицейско-идеологическая акция предстает как результат деятельности одного нехорошего историка, сумевшего в своих корыстных целях подчинить себе даже ОГПУ. Если же учесть, что М.Н. Покровский, как отмечает автор, вместе с его школой был впоследствии разоблачен самой партией, то из этого с неизбежностью вытекает вывод об успешном разрешении внутрицехового конфликта усилиями политбюро в пользу подлинной науки и тех ее выдающихся представителей, которые не так уж и сильно пострадали.

Спору нет, С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле и другие выдающиеся ученые подвергались безобразным нападкам со стороны М.Н. Покровского, но при раскручивании «Академического дела» он, будучи партийно-государственным функционером, выступал, как явствует из уже известных документов, лишь в роли одного из доверенных лиц, ответственного исполнителя ряда поручений высшего партийного руководства.

Вопреки спекулятивным домыслам В.С. Брачева, именно политбюро 5 ноября 1929 г. образовало Особую следственную комиссию в составе прокурора РСФСР Крыленко и двух руководящих работников ОГПУ – Агранова и Петерса, которой было поручено «обсудить вопрос о привлечении к суду виновных», причем эта комиссия сразу же перевела «дело» в русло политического процесса, задачей которого являлось выяснение «связей отдельных лиц, стоящих во главе Академии наук, с белой эмиграцией за рубежом, с некоторыми иностранными представительствами и миссиями и возможной шпионской (военно-разведывательной) деятельности в интересах иностранных государств», с одновременной агентурной разработкой39.

Сталин получил 9 января 1930 г. от руководства ОГПУ (Ягоды и Евдокимова) докладную записку, после которой единичные аресты сменились массовыми, в том числе в ночь на 12 января 1930 г. был арестован С.Ф. Платонов. Следующий подобный доклад был получен в политбюро 23 января и сразу же (25 января) на его заседании рассматривается вопрос, перенесенный с 15 января, «Об Академии наук», на котором принимается решение: «Поручить Секретариату ЦК утвердить инструкцию». Несомненно, она предназначалась ОГПУ, которое и вело следствие. Наконец, 15 сентября 1930 г. Сталину и Молотову была направлена докладная записка за подписью председателя ОГПУ Менжинского и Агранова и сборник «Материалы контрреволюционной монархической организации «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России», возглавлявшейся академиком Платоновым и другими». Недавно изданные документы политбюро, хранящиеся в Архиве Президента РФ, позволяют во многом уточнить и без того уже известные факты, свидетельствующие о руководящей роли этого органа, который стоял у истоков «Академического дела» и давал директивы ОГПУ как по ведению следствия, так и при вынесении приговора40.

В.С. Брачев издал также брошюру об «Академическом деле»41, в которой воспроизвел без изменений то, что он написал о нем в книге о С.Ф. Платонове. Эта последняя была подвергнута критике в рецензиях – моей42 и Н.Н. Покровского43. В рецензии А.Ю. Дворниченко на книгу В.С. Брачева о С.Ф. Платонове его концепция в той ее части, которая относится к истокам «Академического дела», была решительно поддержана. По мнению А.Ю. Дворниченко, В.С. Брачеву «удалось показать ошибочность укоренившихся в последние годы представлений о Платонове, его учениках и коллегах как жертвах некоего заговора кремлевского руководства против Академии наук и шире – едва ли не против всей старой русской интеллигенции». Рецензент солидаризируется с В.С. Брачевым и утверждал вслед за ним (и вопреки известным фактам), что в разгроме «буржуазной» историографии <…> был заинтересован не столько Кремль, сколько историки-марксисты», более того, что «никаких конкретных указаний» от политбюро ЦК ВКП(б) не поступало и «раскручивание всего «дела» можно во многом записать в «актив ОГПУ»44.

В.С. Брачев счел необходимым ответить своим критикам45. Он продолжал отстаивать охранительную в отношении политбюро позицию и высказал свое «отрицательное отношение к явному нигилизму издателей «Академического дела» в оценке его как исторического источника». С его точки зрения, «при взвешенном, критическом отношении к ним материалы «Академического дела» не только могут, но и должны широко использоваться в исторических исследованиях». При этом автор сослался, как на образец, на свою статью «Архивно-следственные материалы ОГПУ как источник по истории ленинградской интеллигенции 1920-х годов»46. На эту статью обратил мое внимание Д.С. Лихачев в письме от 1 декабря 1998 г. Оно начинается (после обращения) со слов: «Меня возмутила статья В.С. Брачева <…> Если Вы будете Брачеву отвечать, то примите во внимание и мои фактические возражения, доказывающие его неправоту. Унижаться и чувствовать себя снова подследственным я не могу. Ссылаться на это письмо Вы можете». А дальше следовали по пунктам замечания Д.С. Лихачева. Кончалось же письмо, напечатанное на машинке, припиской пером: «Что за «исследователи» следователи!!! Сам-то Брачев видимо следователь?».

Я ответил Д.С. Лихачеву письмом и сообщил также и о своем резко отрицательном отношении к подобным работам, в которых В.С. Брачев, плывя по проложенному следователями ОГПУ руслу, убеждает читателя даже в том, во что не верили они сами: все «дела» возбуждались в связи с действительно существовавшими организациями, которые, находясь в подполье, соблюдали все необходимые приемы конспирации, чтобы не дать в руки ОГПУ каких-либо «улик». Вместе с тем, я написал, что у меня пока нет повода полемизировать с В.С. Брачевым (это было до появления его ответа рецензентам), но если он появится, я непременно учту мнение Д.С. Лихачева. Случай вскоре представился, и я решил ответить на «возражения» В.С. Брачева, что и сделал в журнале «Клио»47, опираясь отчасти на замечания Д.С. Лихачева48. В своей заметке я сосредоточился, главным образом, на той статье, на которую указал Д.С. Лихачев, пытался показать, как автор вслед за следователями ОГПУ повторяет те вздорные обвинения, которые предъявлялись арестованным органами ОГПУ.

Но в одном можно с В.С. Брачевым отчасти согласиться – в том, что «при взвешенном критическом отношении» к материалам «Академического дела» они «не только могут, но и должны широко использоваться в исторических исследованиях». Разумеется, широко их использовать было бы неверно, нельзя опираться на них некритически, как это делает В.С. Брачев, но попытаться выделить из материалов, сфабрикованных следователями карательных органов советского периода «дел» достоверные факты, сепарировать их из массы фальсификаций следует пытаться, имея в виду, что это является сложнейшей источниковедческой задачей. Такая попытка и была предпринята Б.В. Ананьичем и мною в нашей совместной статье ««Академическое дело» как исторический источник»49.

Мы, в частности, не отвергли возможности привлечения для этого независимых источников, таких как переписка, воспоминания, устные рассказы. В то же время было отмечено, что и они не всегда достоверны, хотя, разумеется, в силу других причин. Но прежде всего, с нашей точки зрения, следует обращаться к предыстории любого такого «дела». Сейчас уже документально установлено, что истоки крупнейших «дел» берут начало в предписаниях высшего партийного руководства. Так, одновременно проводившимися следствиями по «Академическому делу», делам «Трудовой крестьянской партии», «Промпартии», «Союзного бюро меньшевиков» непосредственно руководил И.В. Сталин, определявший содержание тех показаний, которые предписывалось получить. Именно этим мы объяснили однотипность предъявляемых обвинений и принуждение к даче необходимых для их подтверждения показаний. Неизбежным результатом такого принудительного «соавторства» становится своеобразный унифицированный стиль следственных протоколов, который нивелировал индивидуальность допрашиваемых, уравнивал ее с деиндивидуализированными или слабо индивидуализированными личностями следователей.

В нашей статье обращено внимание на исследование Э. Шнейдерманом этого стиля, который показал, что «признания» подследственных звучат нелепо не только с фактической точки зрения, но и «со стороны словесного оформления», отличающегося нищетой языковых средств. Э. Шнейдерман на примере следственного дела поэта Бенедикта Лившица указал и на наиболее характерные особенности языка таких протоколов – перенасыщение терминологией саморазоблачения, причем с «квалификацией вины (своей, сообщников, либо общей) с невероятной, казалось бы, здесь прокурорской точки зрения»50. Сделанные Э. Шнейдерманом выводы, как показывают материалы других сфабрикованных «дел», универсальны, так как их лексика однотипна, потому что словесные клише, переходившие из «дела» в «дело», производны от однотипных сценариев и стандартных методов ведения допросов.

Учитывая это, Б.В. Ананьич и я пришли к выводу, что при попытках извлечения из сфабрикованных следственных показаний достоверной информации необходимо отбрасывать те элементы, которые фиксируют общие места, установленные на основании близких по времени и составу обвиняемых следственных дел, с однотипными лексическими оборотами и штампами. Это дает возможность выявить основную тенденцию обвинений по целому комплексу «дел», а затем – по исследуемому конкретному «делу». И тогда сведения, непосредственно отражающие ее, следует признать недостоверными, если не удастся выдвинуть систему аргументации, свидетельствующую об обратном. Плодотворными, с нашей точки зрения, является метод анализа «обличительных» источников русского средневековья, который разработал Я.С. Лурье, считавший, что следует «искать такие случаи, когда источник проговаривается – говорит нечто такое, необязательно или даже прямо излишне с точки зрения его тенденции»51. Не отрицаем мы также метода выделения разновременных слоев самого источника. Можно полагать, что в первых показаниях, особенно собственноручных, когда подследственных еще не сумели принудить к «соавторству», если перед органами ОГПУ не ставилась задача в короткий срок добиться признания «вины», самооговора, фактическая их сторона заслуживает внимания. Если же в последующих показаниях, в заявлениях о снятии судимости или о реабилитации эти сведения не отвергались, степень их достоверности возрастает.

Но все это относится прежде всего к фактической, событийной стороне показаний. Что же касается общественных, политических, экономических и иных воззрений подследственных, то следует учитывать наибольшую вероятность искажений в подобных «делах». Эти деформации имеют разнонаправленную природу: если сами подследственные стремились давать показания, изображающие их перед властями в выгодном свете, то, напротив, следователи старались придать им криминально-политический характер. Именно поэтому подобные источники, как уже было отмечено выше, не могут служить основанием для воссоздания воззрений подследственных. При попытках отделить достоверные факты от массы фальсификаций в сфабрикованных следственных «делах» политического характера исследователя подстерегает соблазн простых решений, таких, например, как опора на собственную интуицию, не подкрепленную системой аргументации, на вероятность известия.

В 1998 г. был издан второй выпуск (в двух частях) «Академического дела», содержащий следственное дело академика Е.В. Тарле52. В предисловии к нему (авторы те же, что и предисловия к первому выпуску) были проанализированы само это сфабрикованное «дело», некоторые ранее недоступные документы политбюро, подтвердившие прямую его причастность к инициированию следствия и руководству им. Кроме того, был показан механизм фабрикации, в частности названия мифической организации – «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России». Вслед за предисловием напечатан обстоятельный биографический очерк Е.В. Тарле (автор – Б.С. Каганович), в котором прослежена вся его ученая деятельность, показано, насколько репрессии деформировали творческий облик этого выдающегося историка. В приложении опубликована докладная записка ОГПУ от 15 сентября 1930 г., адресованная И.В. Сталину и В.М. Молотову, в которой сценарий, разработанный в самом начале следствия, «обогащается» материалами допросов, ряд других документов, а также письма Е.В. Тарле жене и сестре из тюрьмы и ссылки.

Едва только вышло в свет это издание, как в одной из петербургских газет появились два читательских письма с резкими возражениями против публикации следственных показаний крупных ученых. О.П. Лихачева, отвергая предположение, что она не хочет «публикации постыдных фактов нашей истории», в то же время считает, что «это должно быть не в форме публикации бредовых документов». «Зачем нужна публикация самих документов, если мы знаем, какая им цена? Разве не достаточно для «введения в научный оборот» указания шифров этих документов в архиве? <…> Я считаю, что от такой публикации происходит огромный (и, может быть, задуманный) вред – возможность унизить и опорочить представителей настоящей интеллигенции. Ученые опозорены перед лицом многих и многих людей, которые не задумываются над тонкостями (их судьба не свела…), и для них прежние русские академики -предатели и германские шпионы, ведь они сами это признали. То же самое будет думать следующее поколение». О.П. Лихачева убеждена, что достаточно было бы опубликовать «исследование со ссылками на документы, такое, как вступительная статья к первому выпуску»53.

Через месяц было напечатано письмо Э. Шустрович, в котором автор всецело поддерживает пафос письма О.П. Лихачевой. «Уже современники подобных «дел», – пишет автор, – не знакомые с методами сталинского судопроизводства, не побывавшие сами на Лубянке, в лагерях, «поддерживали и одобряли» варварские решения судов и «троек» на том основании, что осужденные «сами признавались». Мало кому приходило в голову, чего стоили эти «признания» и какими методами они были получены. Что же говорить о наших современниках, особенно молодых, не имеющих ни малейшего представления ни о том трагическом времени, ни о методах ведения следствия, ни о тяжелом психологическом (пока еще только психологическом) давлении на этих старых и больных людей»54.

Можно понять О. П. Лихачеву, внучку академика Н. П. Лихачева, проходившего по «Академическому делу». Кстати, его издатели тщательно отслеживают, сохранились ли прямые потомки фигурантов, и если они возражают против публикации «дел» их родственников, то безусловно отказываются от этого.

Но согласиться в целом с авторами писем в газету совершенно невозможно. Историки хорошо знают, что ни исследование не может заменить собой публикацию документов, ни публикация не может заменить исследование. Печатать, с моей точки зрения, можно и следует все исторические источники, если это не запрещено законом. И для того и предпосылаются изданиям документов аналитические предисловия (как это было сделано в обоих выпусках «Академического дела», что, кстати, и было одобрено О.П. Лихачевой), чтобы публикуемые документы не были поняты превратно. Кроме того, именно отсутствие публикаций сфабрикованных ОГПУ (НКВД, МВД, КГБ и т.д.) «дел» не только не исключает, но увеличивает вероятность именно такой их интерпретации, которой так опасаются уважаемые авторы протестующих писем в газету, и самый наглядный пример этому – работы В.С. Брачева, но и не только его.

В частности, не могу не отметить, что и у ряда других авторов нет-нет, да появляются ссылки на сфабрикованные ОГПУ-НКВД-КГБ следственные «дела» как на достоверный источник – без какой-либо попытки критической их оценки. Так, например, С.О. Шмидт ссылается на сфабрикованные следственные показания С.Ф. Платонова при характеристике его общественно-политических воззрений, не подвергнув их предварительной источниковедческой критике55. И.В. Павлова обратила внимание на то, что при интерпретации сфабрикованного следственного дела по так называемому Краевому бюро ЦК Трудовой крестьянской партии, которое велось в 1930-1932 гг. Полномочным представительством ОГПУ в Сибири, «современный историк выстраивает концепцию о политической платформе» этой мифической «организации»56, созданной самим ОГПУ по поручению политбюро и лично Сталина57. Показательно и принятие на веру учеными – историками и литераторами версии о масонском заговоре, истоках Февральской революции, деятельности временных правительств в 1917 г., изложенных в следственных показаниях бывшего депутата III и IV Государственной думы по кадетскому списку, члена ЦК конституционно-демократической партии и министра Временного правительства Н.В. Некрасова, сфабрикованных в 1939 г. органами государственной безопасности. Они, как теперь стало известно, были переданы Н. Н. Яковлеву (он сам об этом сообщил в 1993 г.)58, одиозному автору одиозной книги «1 августа 1914 г.», председателем КГБ СССР Ю. В. Андроповым и генерал-майором Ф.Д. Бобковым в целях дискредитации диссидентства и борьбы с «нигилистами», «демократами» и «русофобами». Конкретным же противником, книгам которого противопоставлялась акция КГБ и работа Н.Н. Яковлева, был А.И. Солженицын с его «Архипелагом ГУЛАГ», ходившем в самиздате (машинописные копии) и «Августом 1914 года», книге, изданной на Западе. Эти материалы вместе с напутственными рекомендациями Андропова и легли в основу лживой концепции, согласно которой свержение монархии стало результатом козней «русофобов-масонов», преследовавших цель погубить великую державу, чему воспрепятствовали истинные русские патриоты-большевики, положившие конец масонским проискам. В опубликованных В.В. Поликарповым и В.В. Шелохаевым фрагментах допросов Н.В. Некрасова в течение 20-30-х годов (несколько арестов), а также в предисловии к их изданию В.В. Поликарпова59 показан механизм фабрикации якобы существовавшего масонского заговора накануне падения царского режима и на протяжении 1917 г. (до 25 октября/7 ноября).

Поразительной и в то же время поучительной оказалась не провокационная акция КГБ, а то, с какой неразборчивостью ученые-историки и литераторы (В.И. Старцев, Н.Н. Берберова и др.) подхватили эту версию и ссылались на приведенные Н.Н. Яковлевым сфабрикованные материалы как на «рассказ» (кому?), «воспоминания» Н.В. Некрасова – без определения типа документов, источниковедческой их критики и установления степени достоверности. Теперь, в связи с публикацией этой фабрикации и показом ее истоков и целей, рухнула вся версия о масонском заговоре, а вместе с нею и научная репутация тех, кто ее поддержал. Вместе с тем, эта публикация сфабрикованных органами госбезопасности следственных материалов дает еще одно основание для вывода о необоснованности протестов в связи с изданием «Академического дела» 1929-1931 гг. Оказывается, и самооговоры являются важнейшим, хотя и специфическим источником, которые незаменимы при исследовании советского периода нашей истории. И вообще, возрождение всяких засекречиваний и запретов ведет к распространению лживых, невежественных и имеющих политическую подоплеку спекулятивных концепций, вроде тех, о ко торых речь шла выше.

  1. Память: Исторический сборник. Париж, 1981. Вып. 4.
  2. Брачев В.С. «Дело» академика С.Ф. Платонова // ВИ. 1989. № 5.
  3. Перченок Ф.Ф. 1) Академия наук на «великом переломе» // Звенья: Исторический альманах. М., 1991. Вып.1; 2) «Дело Академии наук» // Природа. 1991. № 4.
  4. Академическое дело 1929-1931 гг.: Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 1: Дело по обвинению академика С.Ф. Платонова. СПб., 1993.
  5. Ананьич Б.В., Панеях В.М. Принудительное «соавторство» (к выходу в свет сборника документов «Академическое дело 1929-1931 гг.». Вып. 1) // In memoriam: Исторический сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М.; СПб., 1995.
  6. День. 1993. № 3 (83).
  7. В.И. Буганова и К.Ц. Саврушевой (ННИ. 1994. № 6. 223-225), М.А. Рахматуллина (ОИ. 1994. № 6. С. 174-183), В.С. Брачева (Свободная мысль. 1994. № 11. С. 121–122), А.Н. Артизова (Отечественные архивы. 1995. № 2. С. 117-118).
  8. ННИ. 1994. № 6. С. 225.
  9. ОИ. 1994. № 6. С. 182.
  10. Свободная мысль. 1994. № 11. С. 122.
  11. Брачев В.С. Общественно-политические взгляды С.Ф. Платонова // Историческая наука в меняющемся мире: Историография отечественной истории. Казань, 1994. Вып. 2. С. 51.
  12. Брачев В.С. Русский историк Сергей Федорович Платонов. СПб., 1995. С. 58
  13. Там же.
  14. Там же. С. 60.
  15. Там же. С. 125.
  16. Там же. С. 215.
  17. Там же. С. 237.
  18. Там же. С. 256.
  19. Там же. С. 257.
  20. Там же. С. 266.
  21. Там же. С. 300.
  22. Там же. С. 309.
  23. Там же. С. 238, ср. 313.
  24. См., например: Там же. С. 10, 53, 55, 219, 293 и др.
  25. Покаяние академика С.Ф. Платонова. Публикация и предисловие В.С. Брачева и С.В. Чернова // Санкт-Петербургская панорама. 1993. № 5.
  26. См.: Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. С. 210.
  27. Коллингвуд Р.Д. Идея истории. Автобиография. М., 1980. С. 245.
  28. Брачев В.С. Русский историк Сергей Федорович Платонов. С. 331
  29. Ананьич Б.В., Панеях В.М. Принудительное «соавторство». (К выходу в свет сборника документов «Академическое дело 1929-1931 гг.». Вып. 1) // In memoriam: Исторический сборник памяти Ф.Ф. Перченка. М. ; СПб., 1995. С. 81.
  30. Брачев В.С. Русский ученый Сергей Федорович Платонов. С. 269.
  31. Там же. С. 11.
  32. Там же. С. 8, 312, 314, 324.
  33. Там же. С. 11-12.
  34. Там же. С. 335.
  35. Там же.
  36. Там же. С. 271.
  37. Там же. С. 311.
  38. Там же. С. 333.
  39. См.: Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. Предисловие. С. XXX
  40. См.: «Осталось еще немало хлама в людском составе»: Как начиналось «дело Академии наук» // Источник. 1997. № 3, 4; Академия наук в решениях политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б). 1922-1952 / Составитель В.Д.  Ясаков. М., 2000.
  41. Брачев В.С. «Дело историков». 1929-1931. СПб., 1997; второе издание. СПб., 1998. Эта концепция осталась неизменной и во втором издании книги о С.Ф. Платонове (Русский историк Сергей Федорович Платонов: Ученый. Педагог. Человек. 2-е изд., доп. СПб., 1998).
  42. ОИ. 1998. № 3. С. 136-142.
  43. Там же. С. 142-145.
  44. Там же. С. 134-136.
  45. Брачев В.С. Возражения критикам // Клио. 1998. № 2(5). С. 347-348.
  46. Петербург и Россия. Петербургские чтения-1997. СПб., 1997. С. 494-505.
  47. Панеях В.М. О полемической заметке В.С. Брачева «Возражения критикам» // Клио. 1999. №2(8). С. 362-364.
  48. Вероятно, я вскоре опубликую это письмо Д.С. Лихачева.
  49. ИЗ. М., 1999. Т. 2 (120). С. 338-350.
  50. Шнейдерман Э. Бенедикт Лившиц: Арест, следствие, расстрел // Звезда. 1996. № 1. С. 110-112.
  51. Лурье Я.С. О некоторых принципах критики источников // Источниковедение отечественной истории: Сб. статей. М., 1973. Вып. 1. С. 95.
  52. Академическое дело 1929-1931 гг. Документы и материалы следственного дела, сфабрикованного ОГПУ. Вып. 2: Дело по обвинению академика Е.В. Тарле. СПб., 1998.
  53. Лихачева О.П. Кто бросит камень по праву безгрешного // Невское время. 1998. 14 ноября.
  54. Шустрович Э. Не будем забывать историю // Невское время. 1998. 19 декабря.
  55. Шмидт С.О. Сергей Федорович Платонов и «дело Платонова» // Советская историография / Под ред. Ю.Н. Афанасьева. М., 1996. С. 216.
  56. Павлова И.В. Интерпретация источников по истории советской России 30-х годов (постановка проблемы) // Гуманитарные науки в Сибири. 1999. № 2. С. 57; Осташко Т.Н. Политическая платформа «Краевого бюро ЦК «Трудовой крестьянской партии» по материалам следствия 1930-1931 гг. // Проблема истории местного управления Сибири XVI-XX веков: Материалы III региональной научной конференции 19-20 ноября. Новосибирск, 1998. С. 210-214.
  57. См.: Письма И.В. Сталина В.М. Молотову. 1925-1936 гг.: Сб. документов. М., 1995. С. 192-194, 211, 220; Коммунист. 1990. № 11. С. 99-100.
  58. Яковлев Н.Н. 1 августа 1914 г. Изд. 3-е, дополненное. М., 1993. С приложением: «О 1 августа 1914 г.», исторической науке, Ю.В. Андропове и других».
  59. Из следственных дел Н.В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. Публикация подготовлена В.В. Поликарповым и В.В. Шелохаевым, предисловие В.В. Поликарпова // ВИ. 1998. № 11-12. С. 10-16 (предисловие). С. 16-48 (следственные дела).