Г.Я. Тарле

Российские документы о правилах въезда и выезда за границу в 20-х годах XX в.

(Анализ источников)

В статье делается попытка проанализировать источники, относящиеся к истории складывания в постреволюционной России правовой базы для эмиграции и иммиграции.

На протяжении XX века правовые нормы для эмигрантов, выезжавших из России и СССР неоднократно менялись. Этот процесс был сложным и противоречивым настолько, насколько неоднозначными были менявшиеся политические условия в стране.

Проблемы массовой эмиграции из России возникли в конце XIX века, когда и появилась необходимость установить правила выезда за границу и взаимоотношения эмигрантов с покинутой страной. Одно из первых мест занимал вопрос о гражданстве.

Современные правоведы подразделяют выходцев из России, находящихся за рубежом, на две группы в зависимости от причин, побудивших их переселиться за пределы родины: часть эмигрантов оказалась там по собственному желанию, другие были высланы и лишены гражданства против своей воли. По Декрету ВЦИК и СНК от 15 декабря 1921 г. утратили российское гражданство лица, выехавшие из России после 7 ноября 1917 г. «без разрешения советской власти», а также те, кто пробыл за пределами страны свыше пяти лет и не получил в представительствах РСФСР новые заграничные паспорта1.

Положение о союзном гражданстве, принятое ЦИК СССР 29 октября 1924 г., подтвердило эту норму. Оно признавало утрату гражданства лицами, которые, «выехав за пределы территории СССР как с разрешения органов СССР или союзных республик, так и без такого разрешения, не возвратились или не возвращаются по требованию соответствующих органов власти»2. Остановление ЦИК и СНК СССР от 13 августа 1926 г. предусматривало лишение гражданства СССР и изгнание навсегда из пределов СССР лиц, которые объявлялись врагами трудящихся3.

По указу Президиума Верховного Совета СССР от 17 февраля 1967 г. лица, выезжавшие по так называемой израильской визе, считались лишившимися советского гражданства с момента их отъезда. В 1990-е годы законы и подзаконные акты, на основании которых огромные массы людей лишались гражданства СССР, были отменены. Но отмененным актам не была одновременно придана обратная сила4.

В литературе дореволюционной России обращение к эмиграционному законодательству диктовалось практическими нуждами. Мы вправе рассматривать ее как ценный исторический источник5.

В советской историографии эта тема, фрагментарно затронута, например, в книге Н.Л. Тудоряну6. Предлагаемая статья является развитием разработок, предпринятых автором еще в конце 50-х – начале 60-х годов, частично опубликованных в статьях и монографии7. Заголовок этой монографии, избранный вынужденно в силу объективных условий того времени, не отразил ее реального содержания. Имеющиеся в ней сведения об эмиграционном законодательстве не привлекли, очевидно, поэтому внимания Ю.А. Фельштинского, который в 1991 г. утверждал, что «историографии по вопросу советской эмиграционной и иммиграционной политики практически не существует ни в СССР, ни за его пределами»8. Работа Ю.А. Фельштинского основана только на публиковавшихся нормативных материалах, связанных в основном с проблемами гражданства в России и СССР. Его интерпретация подчинена задаче, которую автор сформулировал так: показать, «в каком разрезе и почему советское правительство вырабатывало, развивало и изменяло свою политику по отношению к иммиграции и эмиграции, какое влияние на развитие этой политики оказали классовая идеология советского государства и теория пролетарского интернационализма, военные причины и экономические соображения»9. Для решения поставленной проблемы он привлек весьма узкий круг источников. Привлечение более широкого спектра источников, в том числе актов, не предназначавшихся к обнародованию, материалов, сопровождавших подготовку законодательных актов, позволяет высветить иные грани проблемы. В данной статье преимущественно рассмотрены документы о реэмиграции российских граждан, оставшиеся вне поля зрения Ю.А. Фельштинского. Эти вопросы занимают в его исследовании считанные строки.

Обращаясь непосредственно к источникам, важно уточнить употребление терминов, встречающихся в документах. Въезжавшие после революции в советскую Россию иммигранты на самом деле не всегда были иностранцами, среди них велика была доля бывших российских граждан, возвращавшихся из эмиграции, то есть реэмигрантов. Документы, выявленные в архивах, а также и официальные государственные акты нередко не делают разницы между этими группами людей. Термины «иммиграция», «иммигранты» в ряде документов, в том числе и в официальных, заменялись словами «эмиграция», «эмигранты»10. Особенность функционирования советской России как классового государства с однопартийной системой диктует необходимость при изучении законодательства обращаться к анализу партийных документов. Специфика государственного механизма советской России и СССР состояла в постепенном усилении воздействия партийного аппарата на все сферы жизни. Поэтому законодательные документы следует рассматривать в связи с этапами разработки и обсуждения их как на высшем государственном, так и на партийном уровне, в совокупности с другими историческими источниками.

Многие документы, органически связанные с этой проблемой, долгое время не были доступны исследователям. Сумма законодательных актов и подзаконных ведомственных документов, относящихся к иммиграции в советскую Россию, реэмиграции, репатриации и эмиграции не производит впечатления стройной системы. Знакомство с процедурой разработки и принятия их этот вывод подтверждает. Поэтому представляется поспешным и преувеличенным суждение Ю.А. Фельштинского об этом законодательстве, как о продуманной системе возведения барьеров на пути общения населения страны с внешним миром.

Нормативные документы советской власти, относящиеся к названной сфере, по крайней мере, принятые в течение первых лет после победы Октябрьской революции, скорее были противоречивы и потому много раз пересматривались, перерабатывались, уточнялись. Общий тезис Фельштинского о закрытости советского общества, не отвергаемый мною, не может быть подтвержден теми документами первых лет советской власти, на которые он ссылается. Напротив, бросается в глаза непоследовательность этого законодательства, что объясняется отсутствием глубоко разработанной и единой политической стратегии коммунистической партии и советского государства. Объективные условия революции, Гражданской войны, экономической нестабильности не могли не оказать влияния на все сферы жизни государства. Любые шаги революционной власти не могут рассматриваться в отрыве от них и предшествовавшей жизни страны. Проблемы эмиграции и возвращения – не исключение.

Известно, что царская Россия, не имея в законодательстве норм для эмиграции и возвращения эмигрантов, тем не менее, проводила определенную, хотя и малоэффективную эмиграционную политику. В XIX в. существовали достаточно жесткие ограничения для выезда подданных России за границу. Процесс законного выезда, например, на заработки был обставлен массой формальностей и был не по карману значительной части так называемых трудовых (точнее – экономических) эмигрантов, поток которых с конца XIX в. стал массовым. В России существовала многоступенчатая громоздкая система оформления заграничных паспортов. Формально запрет на эмиграцию царское правительство сохраняло до середины первого десятилетия XX в. До 1906 г. пропаганда эмиграции в России была уголовно наказуема11.

Жизнь вынуждала государство приступить в начале XX в. к обсуждению вопроса об эмиграции и юридическом статусе эмигрантов. До того времени в российском законодательстве термин «эмигрант» не применялся. Выезд допускался на ограниченный срок, а на постоянное проживание был запрещен для всех подданных Российской империи, за исключением евреев (иудеев). Закон не предусматривал возможность их возвращения. Они эмигрировали с семьями, покидая Россию навсегда, автоматически утрачивая российское подданство.

Временно выезжавшие из России ее подданные могли быть в любое время вызваны назад, в частности для прохождения воинской службы.

В 1909 г. С.Я. Яновский писал: «Эмиграция до настоящего времени совершенно неизвестна русскому законодательству»12. По указу 17 апреля 1834 г. определялось наказание за пребывание за границей сверх установленного срока. Оно применялось в отношении как дворян, так и всех иных подданных, которым был разрешен выезд за границу «с установленными паспортами»13.

Законом от 26 апреля 1906 г. прежняя статья «Уложения о наказаниях» была смягчена. Наказание по ней предусматривалось только за распространение «заведомо ложных слухов о выгодах переселения за границу»14. Изданный еще в 1903 г. Устав о паспортах (его II раздел назывался «О паспортах заграничных») подробно определял в ст. 164-234 порядок пропуска через границу российских подданных. Каждые полгода за паспорт необходимо было платить деньги, по тому времени немалые. Срок пребывания за рубежом составлял 5 лет. Продление было возможно лишь с разрешения губернского начальства.

К концу первого десятилетия XX в. весь этот громоздкий порядок специалисты считали устаревшим, ссылаясь, в частности, на существование своих правил в разных губерниях. Процедура получения паспорта, завершавшаяся у губернатора, занимала несколько месяцев. Она начиналась с оформления внутреннего мещанского паспорта, затем требовалось получение свидетельства об отсутствии препятствий к выезду в 3-4-х инстанциях.

Из-за сложности оформления выездных документов от 75 до 90% российских эмигрантов выезжали нелегально: без документов или с легитимационными билетами, предназначавшимися для выезда на сезонные сельскохозяйственные работы в пограничные европейские страны. При желании вернуться в Россию оформлять документы выходцам из нее приходилось через российские консульства в странах пребывания. Эта процедура, например, в США была весьма сложной, требовала предварительно получения удостоверения личности в православных приходах и уплаты довольно значительных сумм, которые, по мнению Н.Л. Тудоряну, были непосильны для многих потенциальных реэмигрантов15. Правда, некоторые авторы, занимавшиеся практическими проблемами организации эмиграции и реэмиграции подданных царской России, имели иную точку зрения. В литературе приводились достаточно убедительные данные о значительных размерах накоплений у российских выходцев, работавших в американской промышленности. Из этих сведений явствует, что ежегодные почтовые денежные переводы на родину (сами по себе немалые по российским меркам) составляли лишь треть накоплений выходцев из России, остальные средства они привозили с собой. Более того, практики вносили предложения о повышении налогов с разбогатевших на чужбине эмигрантов, возвращавшихся с заработков, и снижении стоимости заграничных паспортов16.

Знакомство с консульскими документами – опросными листами реэмигрантов, относящимися к январю-октябрю 1917 г., убеждает, что каждый россиянин, намеревавшийся вернуться в Россию из США или Канады, заполнял достаточно пространную анкету. Ее форма не была постоянной, временами варьировалась, но, как правило, включала 22 пункта: имя, фамилия, звание, род занятий, сословие и место прописки, время и место рождения, семейное положение, отношение к воинской повинности, год призыва, настоящее место жительства, место жительства в последние пять лет, имена и место жительства родителей, религия, национальность, подданство родителей, изменения в подданстве, куда в России направляетесь, точное указание цели поездки, имена родственников на родине, перечисление поездок за границу за последние три года, дата заполнения опросного листа17. Обратим внимание на то обстоятельство, что приведенный бланк был заполнен в начале 1917 г. и позднее по форме, существовавшей в Российской империи по крайней мере с октября 1916 г.

Приведенные факты позволяют непредвзято подойти к первым документам советской власти. Едва ли есть основания рассматривать распоряжения наркома по иностранным делам Л.Д. Троцкого от 2 декабря 1917 г. «О визации паспортов при въезде из-за границы»18 как свидетельство (по Фельштинскому) «тотального контроля всех связей советской республики и заграницы»19. Опубликованное для сведения иностранных граждан, оно предусматривало «визацию паспортов лиц, въезжавших через Торнео в Россию, нашим полномочным дипломатическим агентом в Стокгольме гражданином В.В. Воровским». Напомним, что в тот момент сотрудники аппарата консульств и посольств прежней власти были уволены приказом НКИД. Декрет СНК об организации консульств был принят лишь 18 октября 1918 г.20 При этом консульства учреждались в странах, с которыми имелись деловые отношения. Там, где консульства не существовали, обязанности консула поручались гражданам этой страны (очевидно, в США такую роль выполнял Л.К. Мартенс в качестве неофициального представителя советской России).

21 декабря 1917 г. была опубликована «Инструкция комиссарам в пограничных пунктах Российской Республики „о правилах въезда и выезда из России“», подписанная заведующим Комитетом по внутренним делам и Уполномоченным НКИД21. Хотя она и не являлась законодательным актом, но служила основанием для установления нового порядка въезда и выезда. Ю.А. Фельштинский неточно называет инструкцию постановлением22. Для выезда из России иностранным и русским гражданам необходимо было, согласно инструкции, иметь заграничный паспорт с фотографиями и печатями. Русским, т.е. российским гражданам, полагалось получать разрешения на выезд в Петрограде в иностранном отделе Комитета внутренних дел, в Москве – в Комиссариате по иностранным делам, в Гельсингфорсе же – в областном комитете Финляндии. Дипломатам для въезда в Россию необходима была виза заграничного комиссара СНК (вероятно, имелся в виду представитель СНК – Г.Т.). Беспрепятственно допускался въезд в советскую Россию русских граждан (так в документе – Г.Т. ), имевших дипломатические паспорта. Политическим эмигрантам необходимо было иметь личные удостоверения от особоуполномоченных на это соответствующими эмигрантскими комитетами, а также визу от заграничного представителя СНК. Русские граждане и иностранцы, не имевшие дипломатического паспорта, пропускались в переделы России «по предварительно полученному для каждого из них особому разрешению от заграничного представителя СНК».

Жесткие меры советских властей Ю.А. Фельштинский считает жестокими: введение фотографий на заграничных паспортах, печатей, заверяющих выездные и въездные документы, а также «личный осмотр» и досмотр багажа. Ю.А. Фельштинский пишет: «К концу декабря 17-го года она (советская власть – Г.Т.) изобрела общие положения о въезде и выезде да такие, каких не знала еще «многовековая Россия или Европа» (выделено мною – Г.Т.). «Здесь были одновременно и паспорта с фотографиями (курсив Ю.А. Фельштинского), и «надлежащие печати», и специальные разрешения со специальными подписями, специальные же представители НКВД и НКИД»23… Автор сослался на два документа. Первый не имеет отношения к предмету обсуждения24, т.к. посвящен Финляндской республике. В работе Фельштинского ссылка на эту статью Собрания узаконений повторена неоднократно и всегда не соответствует теме, рассматриваемой в книге. Цитированные им слова взяты из упоминавшейся «Инструкции комиссарам в пограничных пунктах Российской Республики „О правилах въезда и выезда из России“»25. Нагнетание страстей, однако, при знакомстве с историческими фактами, мягко говоря, оказывается не вполне оправданным.

Это становится очевидным при знакомстве с «Новыми правилами въезда в Россию из-за границы русских граждан», объявленными НКИД 12 января 1918 г.26 Они содержат исторический экскурс, опровергающий построения цитированного автора. В правилах сказано, что прежний порядок оформления въезда был определен российским законом от 25 октября 1916 г. и циркулярными разъяснениями. Вопреки мнению Фельштинского, тогда введен был порядок, по которому предусматривалось представление двух фотографий каждого, кто обращался в российские посольства и консульства за получением паспорта для въезда в Россию. Требовалось заполнить подробнейший опросный лист, т.е. анкету (вопросы ее были приведены мною на предыдущей странице). Эти документы до момента выдачи загранпаспорта проходили две инстанции – правовой отдел Комитета по иностранным делам и Генштаб. Только оттуда разрешение на выдачу паспорта для въезда в царскую Россию (и в советскую Россию в течение короткого срока – до 12 января 1918 г.) пересылалось в заграничное учреждение России и на погранпункт.

«Новые правила», очевидно, упростили порядок получения въездных документов. Вместо двух инстанций право выдачи паспорта для въезда российских выходцев в советскую Россию из-за границы получили представители России в зарубежных странах. Они пересылали опросные листы непосредственно на пограничные пункты, только уведомляя об это правовой отдел и Генштаб.

Правительство советской Украины, вводя в 1919 г. заграничные паспорта, учитывало, конечно российский опыт, но на мой взгляд не очень далеко ушло от громоздкого порядка оформления выездных документов, практивовавшегося в Российской империи27.

Усиление централизации в деле въезда и выезда в советскую Россию можно рассматривать не только с позиций, предлагаемых Ю.А. Фельштинским. Надо думать, имеет право на существование и иная, более простая точка зрения. Концентрация в центральных учреждениях советской России рассмотрения дел о въезде и выезде была оправдана, поскольку в стране был разрушен аппарат местной власти, страна вступала в период Гражданской войны и т.д. Подтверждением правомерности именно такой трактовки может, видимо, служить тот факт, что практика визирования, по крайней мере, въездных документов иммигрантов не только не была жесткой, но порядок просто не соблюдался.

Так, в 1919 г. Представительство РСФСР в США во главе с Л.К. Мартенсом, хотя и не было признано американскими властями, было наделено правом визирования въездных документов реэмигрантов. Однако в течение двух лет, до начала 1921 г. оно не получило необходимые инструкции НКИД РСФСР. Глава официальной торговой делегации в Лондоне Л.Б. Красин еще в 1919 г. рекомендовал Л.К. Мартенсу широко оповестить через американскую прессу всех, кто намеревался отправиться в Россию, о необходимости визировать у него документы. Однако в Европу, в частности, в Лондон, как сообщал Красин в 1919 г., участился приезд бывших российских выходцев, направлявшихся из Америки в советскую Россию без необходимых документов28.

Меры по охране границ России от неконтролируемого въезда и выезда, которые Ю.А. Фельштинскому представляются чрезмерно суровыми, на самом деле остались только на бумаге, а в жизнь в то время они не были претворены. Бывшие российские выходцы пересекали границу, очевидно, по тем же тропам, по которым в недалеком прошлом они покидали царскую Россию, не имея заграничных паспортов. Это предположение находит подтверждение в ряде документов. Не исключено, что и иностранные граждане, не имевшие официальных разрешений на въезд, тем же путем преодолевали границу советской России. Отчасти именно это обстоятельство и несовершенство пограничного контроля обусловили невозможность выяснить истинные размеры иммиграции в советскую Россию, по крайней мере, до середины 1920 г.

Из наиболее известных первых фактов въезда в советскую Россию реэмигрантов из США напомним историю переселения в 1918 г. работников будущего Московского инструментального завода. Они на свой страх и риск неоднократно пересекали линию фронта, прежде чем добрались до Москвы. Они успели побывать на территориях, которые не раз переходили из одних рук в другие29.

Превращение страны в «военный лагерь», как принято было говорить в те времена, диктовало и правила жизни, тем более по отношению к связям с внешним миром. В годы Первой мировой войны эти связи были осложнены, в частности, иммиграцией, реэмиграцией и эмиграцией. Трудно было ожидать чего-либо иного в условиях, когда страна находилась в кольце фронтов.

Временное правительство, как известно, приняло меры к облегчению возвращения в Россию части политэмигрантов. Оно отчасти субсидировало его. Но эта мера применялась всего несколько месяцев, в течение которых успели вернуться некоторые будущие активные деятели Октябрьской революции30. Позднее, 17 марта 1920 г. на заседании Политбюро ЦК РКП(б) рассматривался вопрос о приезде в советскую Россию анархистов из США. Иными словами, о приеме группы бывших политэмигрантов31.

До середины 1920 г. число въезжавших в советскую Россию было невелико. Морская блокада России, одновременное запрещение американскими властями выезда из США российских выходцев, число которых составляло свыше двух миллионов (по данным американских источников около 1 млн. чел. подали заявления для разрешения на выезд в советскую Россию32), – все это не способствовало интенсивному въезду в Россию. Правда, в 1919 г. власти США депортировали группу выходцев из России, объявив их нежелательными элементами33.

Однако в 1919 и в 1920 гг. въезд в Россию все же происходил. В частности, возвращались постепенно военнопленные Первой мировой войны. 14 ноября 1919 г. В.И. Ленин подписал документ о наделении полномочиями СНК члена коллегии НКИД и одновременно делегата Российского общества Красного креста (РОКК) М.М. Литвинова на ведение переговоров с правительствами Великобритании и других стран об обмене гражданских лиц и военнопленных, а также об урегулировании вопроса о положении русских граждан за границей и иностранцев в России34. Менее чем через месяц, 11 декабря 1919 г. на заседании Бюро Исполкома Коминтерна (ИККИ) обсуждался вопрос о положение эмигрантов в Америке (очевидно, российских – Г.Т.). Решено было просить Ленина написать им письмо35. В той или иной форме поддерживались некоторые контакты советской России с соотечественниками за рубежом. С этой целью, очевидно, 23 января 1920 г. Политбюро ЦК РКП(б) обсуждало проект обращения к русской интеллигенции за границей36.

В 1919 г. в советских государственных учреждениях, в ВСНХ и Наркомземе, начались переговоры о переселении в Россию западноевропейских рабочих для работы на ряде производственных объектов в промышленности и сельском хозяйстве. Первый документ по этой проблеме был принят Совнаркомом РСФСР 7 августа 1919 г.37 Можно предположить и даже утверждать, что эти материалы послужили в некоторой степени образцом, вернее основой, при выработке впоследствии порядка реэмиграции из Америки дореволюционных российских эмигрантов. В 1920 г. эта проблема продолжала обсуждаться правительством, после чего были приняты новые документы.

Можно и далее проследить, как власти проявляли интерес к находившимся за пределами страны подданным бывшей царской России, к беженцам, покидавшим страну после Октябрьской революции, и, наконец, отношение советского государства к приезду иностранцев – временных посетителей и иммигрантов. Еще в русско-германском дополнительном договоре к Брестскому договору, утвержденному 3 марта 1918 г., шестая глава озаглавлена: «Забота о реэмигрантах». Статья 21 определяла: «Гражданам каждой из договаривающихся сторон, которые сами или предки которых являются выходцами из территории противной стороны, должно быть предоставлено по соглашению с властями этой стороны право возвращения на родину, из которой происходят они или их предки, в течение десяти лет после ратификации мирного договора. Лица, имеющие право реэмиграции, должны по их заявлению быть освобождены от принадлежности к государству, гражданами которого они до сих пор были»38. Надо думать, что на россиян, находившихся в США, были распространены подобные права для реэмигрантов.

Государственные акты, связанные с проблемой массового переселения в советскую Россию германских граждан, в свое время не были обнародованы, они не подлежали публикации. Отчасти они были введены в научный оборот в работах автора настоящей статьи в 60-е годы; полные тексты этих документов впервые опубликованы вместе с комментариями в издании «Декреты Советской власти», в томах VI и VIII. Они содержат обильную информацию, которая не учтена в работе Ю.А. Фельштинского.

23 апреля 1920 г. СНК принял постановление о предоставлении Наркомату земледелия РСФСР права заключать договоры с «Объединенной организацией германских союзов по эмиграции в советскую Россию» и с отдельными коллективами членов этой организации на предмет переселения на свободные земли РСФСР. В том же документе говорится о необходимости принять меры к осуществлению такой эмиграции в кратчайший срок39. 8 мая 1920 г. в СНК было подписано постановление, дополнившее «Главные основания отвода земель РСФСР Германскому переселенческому союзу «OST» («Восток»)». Таким образом, спустя год после первого документа, его положения были доработаны, уточнены. Существо дополнений сводилось к определению регионов, куда признавалась возможной коллективная германская иммиграция: центральные, восточные, юго-восточные губернии РСФСР, помимо определенных прежде северных. Переселенцам из Германии предоставлялось гражданство РСФСР, на них должны были распространяться все законы страны. Речь шла о предоставлении германским рабочим работы в крупных совхозах40.

11 мая СНК утвердил «Основные положения о порядке переселения членов Объединенной организации германских союзов по эмиграции в советскую Россию и предоставления им работы на фабриках и заводах РСФСР». Этот документ впервые официально говорил о необходимости предотвращения неорганизованного въезда в Россию рабочих из-за рубежа, о предупреждении, согласно настоянию Ленина, немецких рабочих о всех трудностях жизни в России41. 19 мая 1920 г. «Основные положения» были подписаны заместителем председателя ВСНХ и представителем германской делегации42.

Основной смысл всех документов, регламентировавших иммиграцию германских квалифицированных рабочих определенных профессий, сводился к распределению их на работу группами на фабриках, заводах и в совхозах, с целью обеспечить таким путем рост производства. Продолжительность рабочего дня, продовольственное снабжение, как и обеспечение переселенцев жильем, предполагались на общих основаниях с местными рабочими. Но оплата их труда и дополнительное снабжение, «связанное с увеличением производительности труда», очевидно, не исключались. На переселявшихся германских рабочих распространялись все законы, правила и постановления РСФСР, касавшиеся социального обеспечения, охраны труда. Предпочтение отдавалось холостым и малосемейным рабочим.

Германские рабочие, переселявшиеся в РСФСР, как предполагалось, через месяц должны были стать ее гражданами. Но им предоставлялся ряд льгот по сравнению с остальными гражданами РСФСР: освобождение на 5 лет от уплаты государственных и местных налогов, освобождение от отбывания воинской повинности, при условии выполнения норм производства и исполнения законов43. Таким образом, были приняты документы, определявшие условия иммиграции сельскохозяйственных и промышленных рабочих из Западной Европы. Эти документы, очевидно, впоследствии послужили основой или образцом при заключении договоров с другими иммигрантами. Нелишне заметить, что гигантские планы переселения в Россию германских рабочих не без оснований вызвали возражения специалистов. Упомянутые проекты документов, принятые в апреле-мае 1920 г., до их утверждения были подвергнуты критике со стороны председателя Центроэвака А.В. Эйдука. Он считал, что переселение в северные и приволжские губернии РСФСР 100 тыс. беднейших крестьян из Германии нереально «ввиду перегруженности транспорта». Однако 17 апреля 1920 г. Ленин написал на обращении Эйдука: «Я не согласен»44, и пакет документов о массовом переселении из Германии приобрел силу закона45. Правда, Ленин неоднократно настаивал на необходимости получения от германских делегатов, которые приезжали в Россию для ведения переговоров о переселении, расписки, подтверждавшей, что они знакомы со всеми трудностями жизни рабочих в России.

Вместе с тем предпринимались меры к тому, чтобы поставить въезд в РСФСР под контроль властей. 12 марта 1920 г. Ленин представил на заседании СТО протест Наркоминдела «по поводу пропуска через фронт иностранцев без предварительного согласия Наркоминдел». Постановлением СТО (пункт 13) этот протест был передан Наркомату по военным делам для исполнения46. Очевидно, условия военного времени вносили поправки в ранние решения. Ситуация в стране менялась весьма часто, и говорить о действии тех или иных нормативных актов можно только в тесной связи с условиями их исполнения.

Всего через неделю после обсуждения протеста НКИД и принятия постановления СТО, 19 марта 1920 г. заместитель наркома торговли А.Л. Шейнман внес в повестку дня СТО вопрос «Об экстренных мерах по усилению охраны границ республики» (п.2). Реввоенсовету республики СТО поручил выделить специальные части для организации пограничной охраны в местностях, «указанных Наркоматом торговли и промышленности». Находясь в подчинении Наркомвоен, они должны были действовать по указанию соответствующих органов НК торговли и промышленности. Соответствующее соглашение этих ведомств поручалось представить в СТО47.

Забота об охране границ по времени совпадала с некоторыми мерами, направленными к упорядочиванию притока в советскую Россию иностранных граждан, и, очевидно, реэмигрантов. Именно так можно расценить переданное 16 марта 1920 г. по радио обращение заместителя председателя ВСНХ В.П. Милютина, адресованное «заграничным рабочим и инженерам», подтвержденное повторным его обращением 6 мая с припиской В.И. Ленина. Смысл этих документов – в попытке предотвратить неорганизованный и несогласованный с властями советской России въезд иммигрантов, предлагавших советскому правительству свои услуги48.

Можно говорить о том, что весна-лето 1920 г. отмечены пиком внимания партийных и государственных структур к проблемам переселения в Россию. По нашим подсчетам, за это время в Совнаркоме и СТО эти вопросы обсуждались 14 раз (правда, несколько раз откладывались), 5 раз на Политбюро ЦК партии, а также на пленуме ЦК.

Наряду с мерами по упорядочиванию въезда в советскую Россию из-за границы различных групп иностранцев, в партийных и государственных учреждениях шло обсуждение вопросов организации, налаживания приема приезжавших. Хотя в ряде документов речь шла об иностранцах, не исключено, что и рабочие-иммигранты, и возвращавшиеся из эмиграции российские выходцы подразумевались под этим понятием. Не случайно, вероятно, что именно в Политбюро ЦК РКП(б) неоднократно обсуждались эти темы. 28 февраля 1920 г. рассматривалось, например, заявление А.М. Коллонтай «О необходимости устроить совещание об обслуживании начинающих приезжать в Россию иностранцев специальной группой бывавших за границей, знающих иностранные языки и знакомых с западноевропейскими условиями товарищей»49. Вопрос был передан «для срочной проработки» в НКИД. 14 апреля на заседании Политбюро ЦК РКП(б) вновь обсуждался вопрос «О приеме иностранцев». Судя по краткой записи в протоколе, решением Политбюро устанавливалось распределение обязанностей и ответственности: а) «Хозяйственно-квартирной частью приема иностранцев заведует Эйдук и Пастухов под общим руководством НКИД, б) Допуск корреспондентов происходит лишь по соглашению НКИД с ВЧК»50.

25 мая 1920 г. в повестке дня вечернего заседания СНК стоял вопрос «О порядке переселения рабочих из-за границы»51.

8 июня 1920 г. Политбюро (по докладу Л.Д. Троцкого) обсуждало вопрос «О ввозе иностранных рабочих» и поручило ему и Президиуму ВЦСПС «провести через СНК (выделено мною. – Г.Т.) выборы в комиссию для контроля за тем, как исполняются принятые постановления о ввозе иностранных рабочих, и в случае надобности внести соответствующие изменения»52. Через несколько часов на заседании СНК член коллегии Наркомтруда РСФСР А.М. Аникст, занимавшийся в Наркомтруде практическими делами, связанными с организацией рабочей иммиграции в Россию, внес в СНК проект постановления «О порядке переселения рабочих из-за границы». Его текст приложен к протоколу СНК № 372 с пометкой «не публиковать». Опубликован он был впервые только в 1978 г. в издании «Декреты советской власти» и сопровожден текстологическим анализом. Постановление СНК гласило: «I. Всякие переговоры с целью переселения в РСФСР рабочих из-за границы могут вестись соответственным ведомством лишь при участии Наркоминдел, Наркомтруда и Особого отдела ВЧК»53. Вполне возможно именно среди документов ВЧК и ее преемников еще лежат документы о событиях, которые с немалым трудом мы пытаемся восстановить в отсутствии этого источника.

В отличие от формулировки Коллонтай и Троцкого, где сказано об «иностранцах» или «иностранных рабочих», в постановлении СНК от 8 июня говорится «о порядке переселения рабочих из-за рубежа» (выделено мною. – Г.Т.). Вероятно, это означало применимость постановления и по отношению к возвращавшимся из США бывшим российским подданным. Многие документы начала 20-х годов называли их американскими рабочими, не делая разницы между иммигрантами и реэмигрантами.

Второй пункт постановления СНК предусматривал сосредоточение всей организационно-технической работы «по переселению рабочих для работы в учреждениях, предприятиях и хозяйствах РСФСР (выделено мною. – Г.Т.) при Наркомтруде по отделу учета и распределения рабочей силы при условии тесного контакта и участия заинтересованных ведомств»54. Выделенные слова – еще один аргумент в пользу мнения о том, что постановление имело в виду реэмигрантов. Именно из их числа, из коммунистов, рекрутировались кадры руководителей в целый ряд учреждений советской России. А.М. Аникст, например, в прошлом анархосиндикалист, был реэмигрантом55.

Постановление, не подлежавшее публикации, было разослано в НКИД – Г.В. Чичерину, В.В. Шмидту в Наркомтруд, в Особый отдел ВЧК (фамилия неразборчива) и В.П. Милютину в ВСНХ56. Вместе с передачей Наркомтруду организационных вопросов переселения рабочих из-за границы по заявке А.М. Аникста Малый Совнарком 9 июня 1920 г. выделил 350 млн. руб. на эти цели57.

В документах Совнаркома, приложенных к постановлениям, отчетливо видна «конкуренция» ведомств и параллелизм в решении вопросов, связанных с переселением из-за рубежа. От имени Президиума ВСНХ заместитель председателя В.П. Милютин ходатайствовал перед СНК 23 июня 1920 г. о передаче в ВСНХ ведения дел о переселении. Он ссылался на то, что предложения западноевропейских рабочих и техников поступали именно туда. Милютин просил Совнарком «для более планомерного использования их работ на территории РСФСР создать специальный орган при ВСНХ (выделено мною. – Г.Т.) в составе представителей ВСНХ, НКТ, НКПС, НКФин, НК Внешторг, НКИД»58.

29 июня этот вопрос был включен в повестку дня СНК, но постановление оказалось иным, чем предлагал ВСНХ. Оно предусматривало создание не при ВСНХ, а при Наркомтруде постоянной комиссии «для сосредоточения всех сведений от всех ведомств всякого рода дел по вопросу о переселении в Россию иностранных рабочих и техников и предоставлении им работы»59. Очевидно, комиссия не была наделена полномочиями для решения вопросов переселения. Обязанности ее сформулированы крайне расплывчато.

Процесс организации и конституирования Комиссии при НКТ затянулся. Вопрос неоднократно обсуждался, но не был решен на заседаниях СНК 20 и 29 июля 1920 г. Тем временем возникли трудности с приемом первых переселенцев из Германии, а также Норвегии и Швеции. Они были столь серьезны, что стали предметом обсуждения в партийных инстанциях. 31 июля на заседании Политбюро рассматривалось предложение Аникста созвать совещание по вопросу об иммиграции в Россию иностранных рабочих. Постановлением поручено было секретарю ЦК РКП(б) Л.П. Серебрякову созвать «частное совещание по данному вопросу с участием представителей III Интернационала, ЦК партии и Комиссии по иммиграции рабочих в Россию»60.

В кратком протоколе заседания Пленума ЦК РКП(б) (ничем иным мы не располагаем) 5 августа в 17 пункте повестки дня значилось: «Об иммиграции иностранных рабочих в РСФСР». Докладчик не указан. Пленум постановил: «Поручить СНК поставить на одном из ближайших заседаний вопрос об иммиграции иностранных рабочих с обстоятельным докладом и точными цифровыми данными, имеющимися у каждого ведомства, о ввезенных иностранных рабочих. Провести также через СНК по данному вопросу предложение т. Троцкого о создании специальной инспекции при НКТруде и НК РКИ по инспектированию положения иностранных рабочих. Обязать комиссию под председательством т. Аникста основные доклады представить в письменном виде. Предложить т. Ленину предложить т. Курскому расследовать все обстоятельства о положении двух групп норвежских рабочих в Питере и Москве (материалы получить у Серебрякова, Рудзутака, Зиновьева)»61.

Неотложные конкретные вопросы, требовавшие немедленного рассмотрения, по-видимому, отодвинули на второй план разработку общих проблем и, бесспорно, повлияли на дальнейший ход событий. Повестки дня заседаний СНК 10 и 17 августа звучали по-прежнему обобщенно: «Об иммиграции иностранных рабочих и планомерном использовании их работ»62. Решения же носили конкретный характер в сооветствии с поручением пленума ЦК. 17 августа СНК по докладу А.М. Аникста (к этому заседанию были затребованы доклады ВСНХ, Наркомзема, Наркомпути, Наркомпочтеля, но имеющиеся в нашем распоряжении материалы не содержат этих документов) принял лаконичное постановление, поручавшее Аниксту «представить краткий доклад о соглашении с немецкими коммунистами, включив в него сведения о двух практических итогах применения рабочей силы немецких рабочих»63.

Не ставя перед собой задачи выяснения деталей конфликтной ситуации, важно подчеркнуть, что практика приема первых иммигрантов показала нереальность замысла о массовом переселении германских рабочих, как это пытались проектировать разработчики договоров с германским переселенческим союзом. Не исключено, что Ленина тогда привлекла перспектива сотрудничества и поддержки таким путем германских коммунистов. Причины неудач и конфликтов с первыми переселенцами носили и объективный, и субъективный характер. Как бы то ни было реализация проектов столкнулась с крупными трудностями для обеих сторон. Это обстоятельство бесспорно оказало влияние на последующие правительственные решения относительно масштабов и форм иммиграции и реэмиграции.

Нормативные документы в той или иной мере отражают процессы, связанные с въездом в советскую Россию и выездом из нее как ее граждан, так и выходцев из других стран. В каждый отрезок времени они отражали особенности этих процессов. Общие положения о порядке въезда в советскую Россию зафиксированы в нескольких декретах, принятых в послереволюционные годы, и в Конституции РСФСР 1918 г.

Ранее других подробно были разработаны условия массовой организованной иммиграции западноевропейских рабочих, преимущественно германских коммунистов. На сходных условиях приглашались и принимались сравнительно немногочисленные группы норвежских и шведских рабочих.

Во второй половине 1920 г. практически непрерывно происходило возвращение в Россию из Америки бывших российских выходцев. Эта реэмиграция частично осуществлялась стихийно, а частично была санкционирована советскими властями. Возвращение началось еще в 1918 г., но носило эпизодический характер, а с осени 1920 г. стало регулярным.

К тому же времени относится и депортация из США части российских политических эмигрантов. Однако по этому поводу нам не удалось найти ни официальных документов высших органов власти, ни партийных решений. Известно заявление Ленина в феврале 1920 г. о готовности принять и приеме депортированных из США русских революционеров64.

Помимо названных потоков въезда в Россию со времени подписания Брестского мира на родину возвращались военнопленные Первой мировой войны.

Возвращение на родину эмигрантов, беженцев, военнопленных совпало по времени с массовым встречным движением из России воинских формирований, потерпевших поражение в Гражданской войне, а также огромных масс беженцев и так называемых белых эмигрантов.

Декрет СНК РСФСР «О бесхозяинном имуществе»65 от 3 ноября 1920 г. и развивавшее его положения постановление СНК от 19 ноября того же года «О конфискации всего движимого имущества граждан, бежавших за пределы РСФСР»66 (впервые опубликовано в 1983 г.), ограничивали возможность возвращения их в Россию когда-либо в будущем. Послереволюционные эмигранты и беженцы лишались советской властью всей своей собственности.

Формально постановление СНК от 19 ноября 1920 г. преследовало только цель взять под государственную охрану ценности: «все предметы искусства и старины, имеющие художественную и историческую ценность, передать в музеи, университеты и другие просветительные учреждения распоряжением Наркомата просвещения»67. Однако же все остальное имущество эмигрантов и беженцев предусматривалось обратить в товарный фонд Республики. Известно, что за скорейшее издание этого постановления настойчиво ратовал А.М. Горький, заботившийся казалось бы лишь о сохранении от разграбления и уничтожения национальных сокровищ68. Позднее Горький откровенно писал о необходимости издания закона «О конфискации имущества эмигрантов»69 (выделено мною. – Г.Т.). Никто тогда не допускал мысли о возможности возвращения на родину владельцев оставленного имущества, не только художественно или исторически ценного, а безоговорочно всего. В первой статье декрета СНК говорится: «Собственностью РСФСР является все движимое имущество бежавших за пределы Республики или скрывающихся до настоящего времени граждан, в чем бы оно ни заключалось и где бы ни находилось70. Иными словами, вся собственность эмигрантов и беженцев экспроприировалась. В случае их возвращения они оказывались бы лишенными не только фабрик, имений, домов, квартир, но и всего личного имущества. Законодательство ставило дополнительную преграду к возвращению беженцев в Россию. Между тем стремление их на родину возникло уже вскоре после подчас весьма поспешного отъезда. В литературе фигурирует лишь одна цифра вернувшихся в РСФСР и СССР за 1921-1931 гг. – свыше 180 тыс. военнослужащих рядового состава белых армий71. Надежные данные о возвращавшихся в Россию гражданских лицах из числа покинувших ее после Октябрьской революции отсутствуют.

Новейшие работы исследователей содержат некоторые дополнительные сведения. Летом 1920 г. началось возвращение в Россию части деникинских офицеров, покинувших страну в январе-марте 1920 г. В основном это были выходцы из средних слоев. Они добирались в Россию тайно или по подложным документам поодиночке или мелкими группами. Их путь лежал через Румынию, Польшу и Закавказье – по суше, или морским путем с помощью рыбаков и контрабандистов. К середине ноября 1920 г., по данным Полевого штаба РВС, таким способом вернулись 2850 чел. Отчасти возвращение в Россию инициировал генерал Врангель. В 1920 г. он надеялся еще восстановить руководящий состав для восполнения потерь и развертывания Русской армии. С этой целью он издавал приказы о мобилизации и отправке в Крым офицеров. Однако большинство от этого уклонялось, предпочитая покинуть лагеря и перейти на положение «частных» беженцев. В Крым вернулись не более 4 тыс. офицеров, а с ними до 5 тыс. гражданских лиц – женщин, детей, пожилых мужчин72. Мотивов возвращения мы не касаемся. Разумеется, цифры невелики в сравнении с общим числом беженцев. Но подобные факты нельзя игнорировать, тем более, что возвращение для большинства беженцев было сопряжено с риском, трудностями и невзгодами. Пока не удалось установить: какими путями возвращались в Крым врангелевские офицеры с семьями, где они обосновались и чем занялись по возвращении.

Важно обратить внимание читателя на факты нелегального возвращения бывших деникинских офицеров, зафиксированные в документах. Они позволяют косвенно подтвердить мое предположение о нелегальном и неучтенном возвращении в советскую Россию реэмигрантов, гражданских лиц, покинувших страну до и после Октябрьской революции.

В советской России с первых лет ее существования и на многие десятилетия всякий эмигрант рассматривался как заклятый враг. В мае 1922 г. при обсуждении на заседании Политбюро ЦК партии проекта Уголовного кодекса РСФСР, В.И. Ленин предложил карать расстрелом за попытку возвращения из-за границы без разрешения властей73.

Несмотря на интенсивный приток неорганизованных реэмигрантов из США в последние месяцы 1920 г., не было принято общих решений на партийном и государственном уровнях, относящихся к этим процессам, т.е. постановлений СНК и СТО, решений Политбюро ЦК РКП(б).

Между тем, документы Наркомтруда, разрозненная переписка НКИД с различными организациями и его представителями, зарубежная пресса, хотя и фрагментарно, но дают возможность восстановить ход событий. Основное их содержание – несанкционированный советскими властями приезд реэмигрантов из США, поток сообщений о массовом его характере. Отметим первоначальную ориентацию в России на исключительно промышленную иммиграцию. Фактически же состоялась в основном сельскохозяйственная иммиграция, но по преимуществу не американская фермерская, как видится Ю.А. Фельштинскому, а реэмигрантская. Российские крестьяне и их дети стремились вернуться из американской промышленности, где они трудились, на родную землю. Невозможно согласиться с утверждением этого автора, будто «иностранные» крестьяне прибывали в Россию с пустыми руками74. Не злоупотребляя ссылками на собственные работы, напомню, что иммиграция и реэмиграция происходили под девизом помощи восстановлению советского хозяйства. Все реэмигранты (возможно, за исключением политических) и иностранные иммигранты по собственному решению и в соответствии с условиями въезда в советскую страну приобретали технические средства для предстоящей работы и обеспечивали себя всем необходимым на два года. В октябре 1920 г., правда, была попытка установить усиленное снабжение заводов, на которых работали иностранные подданные, но спустя два дня это постановление СТО было отменено75.

Существенное значение имело постановление СТО от 24 ноября 1920 г. «О предоставлении возвращающимся в РСФСР эмигрантам отсрочек по призыву на обязательную военную службу»76, непосредственно касавшееся реэмигрантов. На них распространялись правила, установленные в 1919 г. для солдат, возвращавшихся из плена. Инициатором принятия такого постановления был Наркомат труда77.

Наркомтруд РСФСР принимал немало решений по вопросам приема реэмигрантов, которых именовали обычно «эмигрантами, возвращающимися в РСФСР». Таким было опубликованное в «Известиях ВЦИК» 4 декабря 1920 г. постановление Наркомтруда «О порядке направления на работу эмигрантов, возвращающихся в РСФСР, и об отпусках для них»78.

Разработка законов часто инициировалась ведомствами в связи с необходимостью решать быстро практические частные вопросы реэмиграции. Документы разрабатывались поспешно и поэтому нередко отменялись и пересматривались буквально на следующий день. Это обстоятельство убеждает в том, что единой линии в отношении иммиграции и реэмиграции у власти не существовало, как и не было последовательности в ее осуществлении. Нельзя сбрасывать со счетов и факторы менявшейся общей ситуации, например, поворот страны к нэпу.

Реэмигрантам-коммунистам всегда предоставлялись наиболее предпочтительные условия получения работы. Не обошлось без настороженного отношения к «классово чуждым» элементам, как и введения для них жестких ограничений въезда, а со временем и неожиданного закрытия границ.

С начала 1921 г. государство предпочло иметь дело с организованным въездом рабочих из-за границы. В январе 1921 г. Малый Совнарком подтвердил, что отпущенные по постановлению СНК от 9 июня 1920 г. Наркомтруду для Цетроэвака 350 млн. руб. должны расходоваться только на «организованный ввоз рабочей силы из-за границы». Однако в счет этой суммы Наркомату внешней торговли и Наркомтруду были выданы 200 тыс. латвийских руб. и 50 тыс. эстонских марок «в виду исключительных обстоятельств: неожиданного приезда эмигрантов из Америки»79.

В январе-феврале 1921 г. вопрос о финансировании иммиграции рабочих в Россию, а фактически реэмиграции, включался в повестки дня СНК 7 раз80. 21 февраля Малый СНК сделал первую попытку рассмотреть вопрос «О приеме реэмигрантов-американских рабочих» (по докладу Комиссии, созданной СНК в январе). Постановление, принятое по ее докладу, предусматривало, что «вся техническая работа» по приему и размещению прибывающих реэмигрантов – американских рабочих – передавалась «Наркомвнуделу по Центроэваку»81. Этот ключевой пункт постановления был отменен Лениным уже 25 февраля. По постановлению СНК от 21 февраля Центроэвак должен был создать специальную комиссию для выработки плана создания приемных пунктов для реэмигрантов. В ведении Наркомтруда оставались учет и распределение реэмигрантов, предоставление им двухмесячного отпуска (с освобождением на этот срок от трудовой повинности). СНК поручил также Наркомфину подготовить и представить «проект положения о валютных операциях», т.е. об обмене валюты, привезенной реэмигрантами и иммигрантами82.

Во время заседания Большого СНК, очевидно, Ленин зачеркнул свою подпись на постановлении Малого СНК от 21 февраля83 и перенес окончательное решение из СНК на заседание СТО 25 февраля. В 1979 г. в Биографической хронике Ленина документы приведены не полностью. Составители и комментаторы XIII тома «Декретов советской власти», спустя 10 лет, смогли опубликовать документы без купюр. Ленин распорядился поставить на повестку дня СТО следующие вопросы: «1. Общий доклад т. Аникста об реэмиграции рабочих из Америки в Россию, их приеме и использовании (10 мин.), содоклад т. Гладуна (реэмигрант – Г.Т.), выражающего мнение по этому вопросу американских реэмигрантов (должен представить мандат Коминтерна)... 2. Пересмотреть постановление Малого СНК, протокол № 636 п. 10 от 21 февраля о передаче дела приема американских реэмигрантов из Главкомтруда в НКВД»84.

25 февраля СТО не решил этот вопрос, перенес на другое заседание. СТО добавил в повестку дня еще вопрос об оставлении в ведении Госкомтруда московской гостиницы «Мамонт», в которой жили реэмигранты85. СТО зафиксировал общую идею пересмотра постановления Малого СНК: «Поставить задачей наибольшую централизацию этого дела в руках одного ведомства, чтобы избавить приезжающих рабочих от последствий волокиты и межведомственных трений»86.

На том же заседании было принято другое постановление, по, казалось бы, частному вопросу реэмиграции – «О передаче завода АМО группе американских реэмигрантов-коммунистов». Докладчиками были В.П. Милютин – заместитель председателя ВСНХ и Гладун, который упоминался в качестве содокладчика по общему докладу.

Решение СТО о передаче группе реэмигрантов одного из заводов и заключении с ней соглашения выходило за рамки определения отношений с одной только этой группой. Постановление СТО поручило ряду ведомств: Президиуму ВСНХ, Наркомзему, Наркомпути, Наркомтруду, заместителю руководителя НКИД Л.М. Карахану, а также ВЦСПС представить кандидатов в члены комиссии из числа высокоответственных чиновников. Ей поручалось, наряду с надзором за осуществлением названного соглашения, заботиться об использовании и других заводов для привлечения новых партий заграничных рабочих. На этих заводах намечалось обучать российских рабочих и, очевидно, неквалифицированных подростков. «Комиссия должна совместно с Наркомтрудом (т. Мартенс) сосредоточивать в своих руках сведения о допущении рабочих-эмигрантов из-за границы (в каком количестве и при каких условиях)»87.

В тексте постановления СТО обращают на себя внимание расплывчатость и неточность (возможно умышленная) понятий. Одновременно ведется речь о «реэмигрантах-коммунистах», о «партиях приезжающих заграничных рабочих», о «рабочих-эмигрантах из-за границы». Можно считать, что в задачи комиссии должны были входить сбор сведений о въездe мигрантов в Россию и определение правил приема и расселения их. Реэмигранты в этом документе ассоциировались только с принадлежностью к компартии. «Партиями приезжающих заграничных рабочих» могли именоваться западноевропейские рабочие (не обязательно коммунисты), которые в то время вели переговоры с советскими учреждениями о переселении в Россию, а также и группы реэмигрантов из США, в то время интенсивно формировавшиеся. Наконец, под «рабочими-эмигрантами из-за границы» документ, возможно, подразумевал представителей будущих переселенцев, приезжавших для предварительных переговоров с российскими властями.

Необходимо напомнить, что в документах термин «реэмигрант» применялся только в первые послереволюционные годы. Позднее в обиход вошли термины «возвращенец» («невозвращенец»), «репатриант». Из документов видно, что условия приема разных категорий переселенцев из-за границы были одинаковыми. Исключение составляли только привилегии для коммунистов. Опыт переезда реэмигрантов от границы в центр России и в конце 1920 г. свидетельствовал о необходимости устранения параллелизма в работе разных учреждений. Межведомственные учреждения оказались несостоятельными в организационной работе.

Государство рассматривало ожидавшийся приезд реэмигрантов как организованный приток рабочих, необходимых хозяйству страны.

Окончательное решение насущных проблем состоялось 1 марта 1921 г., когда СНК РСФСР принял развернутое постановление «О реэмигрантах-рабочих из Америки»88. После длительных дискуссий это постановление фактически воспроизводило содержание постановления Малого СНК от 21 февраля 1921 г., часть которого была отвергнута 25 февраля. В преамбуле постановления от 1 марта его принятие мотивировано интересами «упорядочения приема реэмигрантов-рабочих»89. Вся техническая работа по организации приема и размещения приезжавших из Америки рабочих возлагалась на Центроэвак, находившийся в ведении НКВД. По соглашению с Наркомтрудом Центроэвак должен был организовать приемно-пропускные пункты (эмигрантские дома), имевшие «центральное значение». Они рассматривались как базы собирания, формирования и распределения Наркомтрудом прибывающей рабочей силы. Специально предусмотренная постановлением комиссия в пятидневный срок должна была представить в СНК «общий план приема и оборудования приемных пунктов в Москве и Петрограде». В ведении Наркомтруда оставались учет и распределение реэмигрантов на работу. Наркомтруд имел право предоставлять приезжавшим двухмесячный отпуск «для устройства хозяйственных и семейных дел».

Система распределения ответственности ведомств по работе с реэмигрантами, утвержденная 1 марта 1921 г., подверглась изменениям уже спустя немного времени. 15 апреля 1921 г. в постановлении Малого СНК, носившем частный характер (пополнение упоминавшейся комиссии представителем от ВЦСПС), оказался и пункт, вносивший изменения в пункт 6 постановления от 1 марта, имевший принципиальное значение. Ответственность «за все дело эмиграции американских рабочих» возлагалась на Наркомтруд и НКВД, а не только на Центроэвак НКВД, как это определено было 1 марта. Разделение ответственности наркоматов предусматривалось «по принадлежности»90. Подписанное Лениным постановление от 15 апреля вновь отступало от принципа концентрации всех вопросов, связанных с приемом реэмигрантов, в одном ведомстве.

Анализ постановления СНК от 1 марта 1921 г. показывает, что в возвращавшихся соотечественниках государство видело только полезную рабочую силу. По истечении двухмесячного отпуска реэмигранты уже не могли устраивать жизнь по собственному усмотрению. Им предстояло распределение на работу. Следствием такого ущемления прав стала попытка распределения реэмигрантов, мечтавших вернуться к крестьянскому труду, на работу в промышленности. В конечном счете широкие проекты вовлечения их в промышленность не состоялись. Привлечение иммигрантов в промышленность продиктовано было хозяйственной целесообразностью, но вступало в противоречие с идеями свободы, провозглашенными революционными лозунгами.

В соответствии с поправками, внесенными в постановление СНК от 1 марта, постепенно сужались возможности деятельности межведомственной комиссии, учрежденной СТО 25 февраля. Она была образована не при НКВД, а при Наркомтруде и, в конечном счете, называлась «комиссией в связи с вопросом об использовании заводов реэмигрантами»91. Высшие партийные и государственные институты и в 1921 г. занимались решением частных, повседневных вопросов реэмиграции. Так, 28 марта Политбюро обсуждало, как произвести разгрузку эшелона с реэмигрантами92. Решения, принимавшиеся на высшем государственном уровне весной 1921 г., никак не предвещали закрытия, спустя короткий срок, границ советской России для реэмигрантов и иммигрантов. Оно произошло спонтанно, в момент, когда в пути находились сотни, тысячи людей и еще большее число бывших российских граждан готовилось к выезду из Америки в Россию. Да и внутри страны полным ходом шла подготовка к их приезду. 15 апреля 1921 г. единогласно было принято «Положение СНК о центральных эмигрантских домах в гг. Москве, Петрограде и Харькове». Они предназначались для приема трудовых реэмигрантов из Америки и других стран. На них возлагалась забота о приеме, поселении, бытовом обустройстве приезжавших реэмигрантов93.

Официальные государственные акты о закрытии границ пока выявить не удалось. Деловая переписка Наркомата по иностранным делам ссылается на распоряжение наркома Г.В. Чичерина о закрытии границ с 10 апреля94.

Середина 1921 г. – определенный рубеж в истории реэмиграции и иммиграции в советскую Россию. Точкой отсчета можно считать постановление СТО от 22 июня 1921 г., упоминавшееся в начале статьи.

Итак, знакомство с законодательными актами и решениями высших партийных инстанций убеждает: после революции в советской России отсутствовала стабильная законодательная база для приема эмигрантов и особенно реэмигрантов. Законы слабо отразили специфику стихийно складывавшегося процесса реэмиграции. Они не могли удовлетворительно «обслуживать» ее насущные нужды. По преимуществу набор принятых нормативных актов носил случайный характер. Это не было «кодексом» законов для реэмигрантов и иммигрантов. Недостаточная разработанность имевшихся к середине 1921 г. государственных актов проявилась, в частности, в отсутствии точного определения круга лиц – реэмигрантов, иммигрантов и т.д., – к которым они должны были применяться. Анализ этих документов показывает, что они отражают поиск форм взаимоотношений государства с переселенцами из-за рубежа.

В 1920 г. (первая половина) отчетливо проявилась нетерпимость властей ко всем без разбора «белым эмигрантам» и военнослужащим, которые на самом деле фактически были беженцами. Законодательная работа, которая была проделана советским государством, вольно или невольно исходила не из реального положения, при котором происходила реэмиграция, спонтанная, продиктованная личными мотивами, стремлением на родину, она в основном ориентировалась на использование труда реэмигрантов в промышленности. Кроме права на одноразовый двухмесячный отпуск, законы не предполагали определить другие права этих людей. Последующий опыт показал, что большинство реэмигрантов занялось сельским хозяйством, но и в этой сфере не все их возможности были реализованы.

А между тем их приезд даже в тех экстремальных условиях, в которых находилась Россия, мог быть обоюдно выгодным и стране, и ее гражданам.

  1. СУ РСФСР. М., 1922. № 1. Ст. 11.
  2. СЗ СССР. М., 1924. № 23. Ст. 202.
  3. Там же. 1926. № 55. Ст. 401. Примеч. 2.
  4. Подробнее см.: Блищенко И.П., Абашидзе А.Х., Мартыненко Е.В. Проблемы государственной политики Российской Федерации в отношении соотечественников // Государство и право. М., 1994. № 2. С. 6. Это пагубно сказалось в феврале-марте 1997 г. на судьбе российского корреспондента А. Ступникова.
  5. Курчевский Б. О русской эмиграции в Америку. Либава, 1914; Тизенко П. Эмиграционный вопрос в России. 1820-1910. Либава, 1909; Филиппов Ю.Д. Эмиграция СПб., 1906; Яновский С.Я. Русское законодательство и эмиграция // ЖМЮ. СПб., 1909. № 4. С. 86-112.
  6. Тудоряну Н.Л. Очерки российской трудовой эмиграции периода империализма (в Германию, Скандинавские страны и США). Кишинев, 1986.
  7. Тарле Г.Я. Друзья страны Советов: Участие зарубежных трудящихся в восстановлении народного хозяйства СССР. 1920-1925 гг. М., 1968.
  8. Фельштинский Ю.А. К истории нашей закрытости: Законодательные основы советской иммиграционной и эмиграционной политики. М., 1991. 184 с.
  9. Там же. С. 8-9.
  10. См.: Постановление СТО 22 июня 1921 г. // Ленинский сборник. XX. М., 1932.
  11. Яновский С.Я. Указ. соч. С. 93, 95-96.
  12. Там же. С. 92.
  13. Подробнее см.: Там же. С. 93.
  14. Собрание узаконений (Российской империи) / Изд. Н.С. Таганцева. 1906. № 663. Раздел IV. Ст. 328; Цит. по: Яновский С.Я. Указ соч. С. 94.
  15. Тудоряну Н.Л. Указ. соч. С. 134, 181-183.
  16. Подробнее см.: Тизенко П. Указ. соч. С. 12, 15.
  17. АВПРФ. Ф. 50. Оп. 1. Папка 4. Д. 25. Л. 3.
  18. СУ РСФСР, 1917. № 5. Ст. 78.
  19. Фельштинский Ю.А. Указ. соч. С. 6-7.
  20. ДСВ. М., 1964. Т. III. С. 435-438.
  21. СУ РСФСР. 1917. № 12. Ст. 174.
  22. Фельштинский Ю.А. Указ соч. С. 10.
  23. Там же. С. 7.
  24. СУ РСФСР. 1917. № 11. Ст. 163. Постановление СНК 20 дек. 1917.
  25. Там же. № 12. Ст. 174.
  26. Там же. 1918. № 16. Ст. 226.
  27. Подробнее см.: СУ Украины. 1919. Ст. 265, 267. (Цит. по: Фельштинский Ю.А. Указ соч. С. 7).
  28. АВПРФ. Ф. 129. Оп. 3. Папка 2 А. Д. 4. Л. 33-34.
  29. Подробнее см.: История Московского инструментального завода / Ред. Б.Я. Ратнер. М., 1934.
  30. Подробнее см.: Тарле Г.Я. Российское зарубежье и Родина. М., 1993. С. 66-67.
  31. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 66. Л. 4.
  32. Ф. 130. Оп. 5. Д. 942. Л. 115 об.
  33. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1963. Т. 40. С. 146.
  34. Ленинский сборник. XXXIV. М., 1942. С. 240; В.И. Ленин: Биографическая хроника. М., 1977. Т. 8. С. 23.
  35. В.И. Ленин: Биографическая хроника. Т. 8. С. 108.
  36. Там же. С. 245.
  37. Подробнее см.: Тарле Г.Я. Российское зарубежье и Родина. С. 45; ДСВ. М., 1973. Т. VI. С. 375-378.
  38. ДВП. М., 1957. Т I. С. 177.
  39. ДСВ. М., 1976. Т. VIII С. 298-299.
  40. Там же. С. 340-343.
  41. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 367. Л. 3; РГАЭ. Ф. 3429. Оп. 1. Д. 1590. Л. 47.
  42. ГАРФ. Ф. 382. Оп. 4. Д. 615. Л. 76-77
  43. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 367. Л. 75-77 об.
  44. В.И. Ленин: Биографическая хроника. Т. 8. С. 471.
  45. ДСВ. Т. VIII. С. 299.
  46. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 3. Д. 104. Л. 24.
  47. Там же. Д. 106 Л. 1 (протокол не подписан). Обращение к различным справочникам убеждает, что система народных комиссариатов в начале 1920 г. не была еще устоявшейся. Так, по данным Т.П. Коржихиной, Наркомат внешней торговли ведет начало с июня 1920 г., а в материалах биографической хроники Ленина он упоминается еще в феврале 1920 г. В справочнике, скрупулезно составленном Коржихиной, Наркомат торговли и промышленности не упомянут вообще. См.: Коржихина Т.П. Советское государство и его учреждения. М., 1994. С. 382-417.
  48. Подробнее см.: Тарле Г.Я. Российское зарубежье и Родина. С. 46-49.
  49. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 63. Л. 2.
  50. Там же. Д. 68. Л. 3.
  51. В.И. Ленин: Биографическая хроника. Т. 8. С. 588.
  52. РЦХИДНИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 86 (п. 29). Л. 4.
  53. Там же. Ф. 19. Оп. 1. Д. 372. Л. 44; ДСВ. М., 1978. Т. IX. С. 316-317.
  54. ДСВ. Т. IX С. 317.
  55. Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1965. Т. 52. С. 464.
  56. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 372. Л. 45.
  57. ГАРФ. Ф. 130. Оп. 4. Д. 706. Л. 3.
  58. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 1. Д. 375. Л. 40.
  59. Там же. Л. 2.
  60. Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 99. Л. 1.
  61. Там же. Оп. 2. Д. 33. Л. 2.
  62. Там же. Ф. 19. Оп. 1. Д. 380. Л. 2; Д. 381. Л. 2.
  63. Там же. Ф. 19. Оп. 1. Д. 381. Л. 2. В другом архивном деле это постановление СНК имеет заголовок «О соглашении с немецкими коммунистами».
  64. Ленин В.И. Полн. собр. соч. М., 1963. Т. 40. С. 146.
  65. ДСВ. М., 1983. Т. XI. С. 156-159.
  66. Там же. С. 245-246.
  67. Там же.
  68. Подробнее см.: В.И. Ленин и А.М. Горький. Письма, воспоминания, документы. Изд. 3-е, доп. М., 1969. С. 193, 195, 208, 210.
  69. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 10-11. СУ РСФСР. 1926. № 18. Ст. 111. С. 106.
  70. ДСВ. Т. XI. С. 245-246.
  71. Трифонов И.Я. Ликвидация эксплуататорских классов в СССР. М., 1975. С. 188; Поляков Ю.А. Советская страна после окончания гражданской войны: территория и население. М., 1986. С. 119.
  72. Ипполитов С.С. Карпенко С.В., Пивовар Е.И. Российская эмиграция в Константинополе в начале 1920-х годов (численность, материальное положение, репатриация) // Отечественная история. 1993. № 5. С. 77-78.
  73. Подробнее см.: Шацилло Л. «Это была странная мера…»: О высылке из советской России представителей интеллигенции в 1922 г. // Российские вести (Вехи). М., 1994. 10 марта. № 49. С. 6.
  74. Фельштинский Ю.А. Указ соч. С. 32.
  75. РЦХИДНИ Ф. 19. Оп. 3. Д. 162. Л. 4; Д. 163. Л. 6.
  76. Там же. Д. 168. Л. 4. См. также: СУ РСФСР. 1919. № 19. Ст. 239.
  77. РЦХиДНИ Ф. 19. Оп. 3. Д. 168. Л. 210.
  78. Бюллетень трудового фронта. Официальное издание НКТ и Главкомтруда. М., 1921. № 2. С. 5.
  79. ГАРФ. Ф. 130. Оп. 5. Д. 320. Л. 15.
  80. Там же. Л. 90, 100, 141, 160, 172, 206.
  81. Там же. Л. 195.
  82. Там же. Л. 195-196.
  83. Там же. Д. 942. Л. 86. См. также: В.И. Ленин: Биографическая хроника. М., 1979. Т. 10. С. 149.
  84. ДСВ. М., 1989. Т. XIII. С. 167; РЦХИДНИ. Ф. 5. Оп. 1. Д. 146. Л. 27.
  85. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 3. Д. 193. Л. 81.
  86. Там же. Л. 6.
  87. Там же. Л. 4-5.
  88. ДСВ. Т. XIII. С. 166-167.
  89. Там же. С. 166.
  90. Там же. Примеч. 1.
  91. РЦХИДНИ. Ф. 19. Оп. 3. Д. 194. Л. 5; Д. 195. Л. 5, 11.
  92. Там же. Ф. 17. Оп. 3. Д. 142. Л. 3.
  93. ДСВ. М., 1997. Т. XIV. С. 92-93.
  94. АВПРФ. Ф. 129. Оп. 5. Д. 25. Папка 5. Л. 59-60.