Публикация Е.И. Крестьяниновой

Материалы к истории Ростовского купечества.
Купцы Морокуевы в XVIII-XIX вв.: генеалогия и судьбы в документах семейного архива

Род купцов Морокуевых происходит из экономических крестьян и известен в Ростове с середины XVIII в. По данным Переписных книг 2-ой ревизии 1749 г., в приходе церкви Всех Святых значатся оброчными жителями три семейства носителей этой фамилии. Это Сидор Алексеевич Морокуев 57 лет, его родной брат Андрей Алексеевич 45 лет; Федор Иванович Морокуев 34 лет с сыном Петром 9 лет; Василий 13 лет и Семен 10 лет – сыновья отданного в рекруты Василия Ивановича Морокуева1.

Обратимся к истории рода Ф.И. Морокуева (род. ок. 1715-1761). По книге 3-ей ревизии 1764 г. его сыновья Петр, Гаврила, дочери Прасковья, Авдотья все еще числятся оброчными жителями2. Под 1774 г. П.Ф. и Г.Ф. Морокуевы проходят, как записавшиеся в 3-ю купеческую гильдию разночинцы с общим капиталом 600 р.; в начале 1780-х гг. братья – уже купцы 2-ой гильдии3. Сведений об их торговой деятельности не обнаружено, но, судя по гильдейской принадлежности, доходы она приносила неплохие. В 1784 г. между братьями произошел семейный раздел, по которому капитал каждого составил 3000 р., но до 1789 г. они продолжали жить в общем деревянном доме4.

Гавриле Федоровичу Морокуеву (род. ок. 1751 – сконч. ок. 1834) принадлежало три каменных 2-х этажных дома в кремле города и одноэтажный дом на ул. Московской5. Род его пресекся из-за отсутствия потомков по мужской линии. В их с Прасковьей Дмитриевной семье было четыре дочери: Анна, Федора (род. ок. 1784 – 1849), Марья (в замуж. Кайдалова, род. ок. 1790 – ?) и Марфа (в замуж. Маскалева, род. ок. 1791 – ?)6. Федора была выдана замуж за А.А. Титова. Их сын Иван Андреевич Титов (1800-1866) - дед известного историка и общественного деятеля Андрея Александровича Титова (1844-1911). По завещанию Г.Ф. его дочери получили в наследство по каменному дому; кроме того, каждая из них имела равную долю доходов с дома, находившегося в общем владении7.

Петр Федорович Морокуев (род. ок. 1740-1811) был женат на Анне Михайловне (урожд. Кононова, сконч. 1791). В их семье родились дочь Агрофена и трое сыновей – Андрей, Иван, Василий (род. ок. 1772-1792)8.

Известно, что старший, Андрей Петрович (1763 – 1829, жена Пелагея Дмитриевна), был бездетным9. На его пожертвование построена колокольня (1821) Всехсвятской церкви10.

Род Морокуевых продолжился по линии Ивана Петровича (род. ок. 1771 – 1825, жена Надежда Борисовна, урожд. Ананьина)11. У них были не только дочери Агрофена (1803-1811), Александра (род. ок. 1795-1815, в замуж. Трусова), Екатерина (род. ок. 1796-1877, в замуж. Кобыляцкая)12, но и сыновья Михаил и Николай.

П.Ф. Морокуев, а затем и его сыновья вели торг мануфактурным товаром, выезжая на ярмарки в Калугу, Стародубскую сторону, Курск, Ромны, Почеп, Харьков, Кролевец, Одессу. Причем, торговые дела на Украине вел Андрей, а Иван распоряжался в Калуге и Стародубе. Оборотный капитал семьи в 1808 г. составлял 50 тыс. р.13 Высокие доходы позволяли Морокуевым и приобретать участки земли, и вести домовое строительство. Их земельные владения располагались в первом квартале ул. Всехсвятской. Около 1790 г. в самом начале улицы П.Ф. был выстроен одноэтажный каменный дом, а затем на его месте – 2-х этажный с мезонином. В 1804 г. Петр Федорович купил у своего брата Г. Ф. за 100 р. близлежащий участок «дворовой и огородной» земли площадью 1040 кв. м.14

Строительство своего двухэтажного особняка Морокуевы завершили к 1810 г. (кстати, он существует до сих пор: это второй дом от угла на нечетной стороне ул. Октябрьской в ее первом квартале). Внутреннее его убранство составляли дорогие вещи – мебель красного дерева, серебряная, фарфоровая и хрустальная посуда15, иконы в серебряных окладах16.

В этом доме размещалась все большая семья П.Ф. – сыновья с женами, внуки. Один из этих внуков заслуживает особого внимания. Это сын Ивана – Михаил (1789-1853). В свое время именно он сохранил документы, которые в дальнейшем оказались в архиве А.А. Титова, а затем – собрании ГМЗ «Ростовский кремль». Ныне эти документы выделены в особый фонд (294); они представляют собой уникальный комплекс, привлекающий внимание исследователей обилием сведений социального и бытового характера, касающихся менталитета и уклада жизни ростовского купечества в первой половине XIX в.

Ряд документов этого фонда впервые публикуется в настоящем издании, в т.ч. полный текст воспоминаний М.И. Морокуева – «Замечания для себя» (См. приложение 1.).

Кроме воспоминаний, в архиве М.И. Морокуева сохранилось 72 письма разных лиц к нему и его собственных (ряд фрагментов из писем также публикуются ниже).

Эти письма позволяют познакомиться с его историей жизни, миром увлечений, а также характеризуют одаренного (в том числе и литературно), незаурядного человека, уму и всестороннему развитию которого надо отдать должное. Он родился «во мраке невежества и злейших суеверий перекрещеванцев»17 и получил лишь самое элементарное образование (был обучен только чтению и письму). Но, благодаря блестящим способностям, под влиянием дяди Андрея Петровича и своих друзей, шуйских купцов В.М. и Д.В. Киселевых, сумел стать одним из культурнейших и образованнейших людей Ростова первой половины XIX в.

Михаил Иванович имел лучшую в Ростове по своему времени библиотеку – ок. 1000 томов и собрание «древностей»18. Научился разбираться в живописи: в его коллекции было собрание картин и эстампов, среди которых – четыре произведения кисти В.А. Тропинина, портреты местных духовных деятелей. Кроме того, в его доме хранилась коллекция из 47 ружей, начало которой относилось к 1812 г. Судьба собрания М.И. неизвестна, сохранилась лишь его подробная опись, составленная профессионально и любовно, позволяющая судить, насколько интересным и необычным для небольшого города оно было19. (См. приложение 9.) Коллекционирование требует немалых средств. У М.И. они были. Имея опытных наставников, изучив торговое дело на практике, Михаил Иванович удачной торговлей сумел преумножить свой капитал. На 1830 г. его сумма составляла 322920 р.20 Росту благосостояния М.И. немало способствовали и удачная женитьба (1807) на состоятельной Миропии Андреевне Серебрениковой (1792-1839), внучке ростовского фабриканта М.В. Серебреникова21, брак с которой позволил М.И. подняться на более высокую ступень ростовской социальной лестницы, и наследство в 120 тыс. р., полученное им в 1830 г. от дяди А.П. Морокуева и его жены Пелагеи Дмитриевны22.

С Киселевыми, торговый оборот которых неуклонно возрастал с 1800 г. и к 1830 г. составил около 10 млн. р.23, М.И. Морокуев был соединен не только узами дружбы, но и торгово-партнерскими отношениями. Об этом говорят дошедшие до нас письма Д.В. Киселева к М.И. Морокуеву24. Всего писем 14. Михаил Иванович хранил их в память о безвременно ушедшем друге – Диомид Васильевич скончался от холеры в 1831 г. Письма его вдовы Александры Ивановны и сына Ивана Диомидовича свидетельствуют: пережить эту утрату им помогли Морокуевы. На похороны ездила невестка М.И. – Серафима Ивановна. В 1831-32 гг. она жила у Киселевых в Шуе25. В 1832 г. А.И. Киселева гостила у Морокуевых в Ростове26.

1820-1831 гг. составили самый обеспеченный период жизни М.И. Морокуева. В 1829 г. он значился уже по 1-й гильдии27. С 1830 по 1833 г. пребывал по избранию на посту ростовского городского головы; есть данные, что в 1831 г. он организовывал в Ростове прием князей Ольденбургских28. На время службы М.И. в этой должности пришлась страшная эпидемия холеры; события, связанные с эпидемией, коснулись и его собственной семьи. В 1830 г. сыновья М.И. Константин и Николай попали в карантин близ г. Рогачева, что принесло их родителям немало беспокойства29. (См. приложение 2.) И если бы не семейная тяжба 1826-30 гг., это был бы и самый спокойный и счастливый период его жизни30.

Со смертью Д.В. Киселева в делах М.И. начался спад. Неограниченный кредит, которым он пользовался у Киселева-отца, Киселев-сын, судя по переписке, прекратил. В 1831-33 гг. их дружеские и деловые контакты еще поддерживались, а потом, из-за не погашаемых своевременно долгов, начались трения31. Прежние отношения сохранялись лишь с Александрой Ивановной, вышедшей ок. 1837 г. замуж за Андрея Ивановича Гильденбрандта32. Документы свидетельствуют: это были люди не только состоятельные, но и благородные. Они не оставили М.И. в страшном несчастье, постигшем его: 22 апреля 1838 г. сгорела основанная в 1833 г. бумагопрядильная фабрика Морокуева. Письма М.И. этого периода полны горечи утрат (в 1839 г., не выдержав горя, скончалась Миропия Андреевна) и упования на Божью волю. Вызывают сочувствие и уважение его попытки сохранить доброе имя, расплатиться с долгами, содержать семью, устроить судьбу сына Ивана. (См. приложения 3, 4.)

В течение шести лет супруги Гильденбрандт давали своему другу отсрочки на выплату долга. М.И. за это время переселился в Варницы, где у него был участок земли, и занимался сельским хозяйством, которое давало средства на существование. Не роптал! (См. приложения 5, 6, 7.)

И судьба смилостивилась. В 1844 г. он получил неожиданное наследство от дальнего родственника33. (См. приложение 8.). Дела его поправились, и в 1844 г. в возрасте 54 лет Михаил Иванович во второй раз женился. Его супругой стала 22-летняя Анна Петровна Козмина34.

И, хотя прежнего уровня благосостояния он не достиг, семья его не нуждалась. На 1847 г. во владении Потомственного почетного гражданина Ростова М.И. Морокуева состояли два 2-х этажных дома (каменный во 2-м квартале Всехсвятского прихода и деревянный в 3-х верстах от Ростова, близ Варниц) и семь земельных участков, общая площадь которых составляла ок. 20 000 кв. сажен, или 4 га35.

О потомках М.И. Морокуева сведений очень немного. Известно, что в браке с Миропией Андреевной родились Александр (1808-1808), Николай (род. ок. 1811), Александр (1812-1812), Константин, Владимир (род. ок. 1828), Иван (род. ок. 1837), Софья (род. ок. 1839)36.

Н.М. Морокуеву в 1853 г. принадлежал картофеле-паточный завод с объемом годового производства в 1000 пудов патоки37.

От второго брака у М.И. были Александр (род. 1847) и Ольга (род. 1850)38. Судьба их неизвестна.

Как уже говорилось, у М.И. Морокуева был единственный брат – Николай (1811-1863)39.

Сведений об участии Н.И. Морокуева в торговом семейном деле нет. Известно, что до своей женитьбы он работал под руководством старшего брата, который устроил его брак с Елизаветой Диомидовной Киселевой (1813-1853)40. Когда в 1838 г. сгорела фабрика Михаила, убытки понес и Николай. Материальное положение его ухудшилось настолько, что в 1841 г. он вынужден был просить А.И. Гильденбрандта места управляющего в его имении Перынь41. Но после получения наследства (1844) финансовое положение его улучшилось.

В 1849-1857 гг. во владении Почетного гражданина, ростовского 2-й гильдии купца владении Н.И. Морокуева состояла миткалево-ткацкая фабрика. Она располагалась в Ростове, в деревянном здании на «Ивановской улице, идучи к Кремлю по левой стороне». Там же у него был и деревянный одноэтажный дом на каменном фундаменте и каменный флигель42. В 1853 г. на фабрике производилось товаров на сумму 25300 р.; сбыт был в Москве43.

В нач. 1850-х гг. Н.И. служил городским головой Ростова. Его деятельность на этом посту освещалась в газете Ярославские губернские ведомости за 1854-56 гг.44

К сожалению, за отсутствием документов трудно судить об уровне образованности и культуры Н.И. Морокуева. Хотя по одному засвидетельствованному факту – его участие 18 апреля 1861 г. в неофициальном осмотре памятников кремля наряду с И.И. Храниловым, о. Аристархом Израилевым, Н.Н. Клириковым, после чего Хранилов решился на реставрацию кремлевских церквей45, – можно говорить и о круге знакомых Н.И., имевших в те времена передовые взгляды, и в какой-то мере – о его интересах.

В 1863 г. Н.И. Морокуева не стало. Наследница его – дочь Мария Николаевна Быкова (1833-1868)46 была слабого здоровья. В то время она лечилась в Швейцарии. В наследство не вступала, а выдала доверенность на право ведения всех дел своему свекру Никите Харитоновичу Быкову47. Дочь М.Н. и И.Н. Быковых Елизавета Ивановна Быкова дожила до октябрьского переворота 1917 г. В 1920 г., очевидно, нуждаясь в средствах для существования, продала в Ростовский музей портреты своих родителей48. Потомков у нее не было.

Таким образом, представителей рода Морокуевых в Ростове не осталось никого.

И только сохранившийся в некрополе Ростовского Богоявленского монастыря могильный памятник Андрею Петровичу Морокуеву, с трогательной надписью «Дяде и благодетелю», напоминает о купеческой фамилии, носители которой некогда были здесь известны, уважаемы и играли не последнюю роль в самоуправлении, общественной и культурной жизни города.

«Sic transit gloria mundi»…

  1. Найденов Н.А. Ростов. Материалы для истории города XVII и XVII столетий. М., 1884. С. 58.; в Дозорных и Переписных книгах под 1692 г. упоминается некий митрополичий крестьянин Кондратий Маракуев, имевший «кузнечное место да угольник». Титов А.А. Дозорные и Переписные книги древнего города Ростова. Москва, 1880. С. 63., но его родственные связи с исследуемой фамилией не установлены.
  2. Найденов Н.А. Ростов… С. 68.
  3. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 2. Л. 28 об.; Ф. 204. Оп. 1. Д. 2458.; Ф. 1. Оп. 1. Д. 143. Л. 28.
  4. ГМЗРК. Р-755. Л. 6.
  5. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 3013.; там же. Ф. 204. Оп. 1. Д. 5013.; совр. адрес одного из них известен: ул. 50 лет Октября, 17 // Мельник А.Г. Исследование памятников архитектуры Ростова Великого. Ростов, 1992. С. 123.
  6. РФ ГАЯО. Ф. 371.Оп. 1. Д. 35. Л. 70., РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 5102.
  7. Нечаев Н.С. О родословной // газета «Ростовская старина». 1994, 27 октября. Примечательно, что И.А. Титов был воспитан дедом Г.Ф. и так же, как он, воспитал собственного внука Андрея.
  8. ГМЗРК. Р-755. Л. 6.
  9. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 2.
  10. Мельник Л.Ю. Летопись Ростова Великого // газета «Ростовская старина». 2000, 25 апреля.
  11. РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 161.; Ф. 14. Д. 933. Л. 25.
  12. РФ ГАЯО. ГМЗРК. Р-755. Л. 18 об.; Ф. 371. Оп. 1. Д. 35. Л. 94 об., 133.; Виденеева А.Е. Некрополь Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря // СРМ. Вып. VI. Ростов, 1994. С. 93.
  13. ГМЗРК. Р-755. Л. 12.
  14. «…по Всесвятской улице каменный 2-х этажный дом с мезонином 2-ой гильдии купца Михаила Ивановича Морокуева». РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 437. Л. 57.; ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 1.
  15. Сазонова Е.И. Мир вещей ростовского обывателя первой половины XIX века: «Домашний скарб и носильная одежда» // ИКРЗ. 1992. Ростов, 1993. С. 154. Заметим, что Надежда Борисовна ошибочно названа женой Петра Федоровича Морокуева. Она – жена его сына Ивана Петровича.
  16. Икон в их доме было 35. Сазонова Е.И. Мир вещей ростовского обывателя XIX в.: домашние иконы //ИКРЗ. 1995. Ростов, 1996. С. 190, 191.
  17. ГМЗРК. Р-755. Л. 1.
  18. Сазонова Е.И. Мир вещей ростовского обывателя…// ИКРЗ. 1992. Ростов, 1993. С. 156.
  19. ГМЗРК. Р-1055. Атрибутирована в 2001 г. Колбасова Т., Крестьянинова Е. Ростовский коллекционер // газета «Ростовская старина». 2001. 27 марта.
  20. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 5. Л. 3 об.
  21. Сазонова Е.И. Ростовские купцы Серебрениковы // СРМ. Вып. VI. С. 72., 78.; ГМЗРК. Р-755. Л. 9.
  22. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 2.; ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 2
  23. ЯГВ. 1853. № 36, 37, 38. Выражаем благодарность сотруднику ГМЗРК Т.В. Колбасовой, указавшей на эту статью.
  24. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 4.
  25. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 6. Л. 3, 5.
  26. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 7. Л. 11.
  27. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 1. Д. 4235. Л. 8.
  28. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 15.
  29. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 9.
  30. РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 161. Дело заключалось в денежных претензиях, которые предъявляла М.И. его мать – овдовевшая Надежда Борисовна; за всеми ее поступками угадывается желание дочери, подполковницы Е.И. Кобыляцкой, улучшить свое собственное материальное положение.
  31. Долг М.И. составлял 300 тыс. р. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 7. Кстати, М.И. долги выплачивал. Есть расписка на 10000 р., принятых Ив. Киселевым от братьев Морокуевых. в 1833 г. 294, 1. 16.; в 1834 г. – 30000. Д. 7. Л. 19.
  32. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 20.
  33. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 18.
  34. РФ ГАЯО. Ф. 371. Оп. 1. Д. 301. Л. 10 об.;сохранился интереснейший дневник Анны Петровны Морокуевой. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 27.; Крестьянинова Е.И. К вопросу об особенностях и традициях субкультуры ростовского купечества в 50-е гг. XIX в. (по дневнику Анны Маракуевой) // ИКРЗ-2003. Ростов, 2004. С. 281-290.; ее же. Журнал Анны Маракуевой // СРМ-XV. Ростов, 2005. С. 72-99.
  35. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 25. Л.
  36. ГМЗРК. Р-755. Л. 14, 18.; Ф. 294. Оп. 1. Д. 25.; РФ ГАЯО. Ф. 241. Оп. 1. Д. 437. Л. 57.
  37. Титов А.А. Статистико-экономическое описание Ростовского уезда Ярославской губернии. СПб, 1885. С. 318.
  38. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 25.
  39. Виденеева А.Е. Некрополь Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря // CРМ. Вып. VIII. Ростов, 1994. С. 98.
  40. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 26.
  41. ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 21.
  42. РФ ГАЯО. Ф. 241, Оп. 1. Д. 437. Л. 72 об., 73.
  43. Титов А.А. Статистико-экономическое описание Ростовского уезда Ярославской губернии. СПб, 1885. С. 318.
  44. На это время пришлась Русско-турецкая война. События в Ростове: 19 июля 1855 г.- торжество освящения знамени Ростовской № 128 дружины государственного подписного ополчения; 23 июля – прощальная трапеза ратников ополчения; 24 июля – проводы ополчения. ЯГВ. 1855. № 34., 36., С. 284., 368.; через год дружина вернулась, встреча 20 июля 1856 г. ЯГВ. 1856. С. 394.
  45. ЯГВ. 1884. № 27.
  46. Виденеева А. Е. Некрополь … С. 88.
  47. РФ ГАЯО. Ф. 204. Оп. 5. Д. 2832.
  48. Колбасова Т.В. Купеческий портрет из собрания Ростовского музея // СРМ. Вып. XI. Ростов, 2000. С. 183, 189.

Приложения

Во всех документах, публикуемых ниже, по возможности сохранены авторские орфография и пунктуация.

Приложение 1. ГМЗРК. Р-755.

Текст воспоминаний Михаила Ивановича Морокуева был опубликован с купюрами А.А. Титовым в журнале «Русский Архив» за 1907 год на страницах 107-129.

(Л. 1.)

Замечания для себя
Господи Благослови
Начаты писать с 1805 года

1789 октября 28 я родился в Ростове, в деревянном общем доме. Был первенцом у моих родителей – добрых, простосердечных и достойных всей моей любви и почтения. Семейство было велико, чего я не помню, состояние ниже посредственного, образ жизни простой и суровой, что совершенно и для меня памятно. Счастливые лета младенчества моего, как и всякого, прошли как сон; начало отрочества предоставлено было природе и случаю. До 10-ти лет голуби, бабки и змеи были забавою и должностию. Грамоте научен дома у тетки в келье, писать у священника – это уже считалось необходимостью. О дальнейшем образовании никто не имел понятия, и все, что выходило из круга познания наших домашних, считалось или ненужным, или вредным. Таков характер тогдашнего времени и обстоятельств, в которых находилось наше семейство. Этот промежуток в моей жизни, блаженный невинностью, как будто не существовал для меня совершенно.

1800 года июля 1 повезли меня в Украйну, дядя мой Андрей Петрович. С сего времени сделались перемены в образе моих занятий и знакомств, что впоследствии имело решительное влияние на всю мою жизнь. Мог ли я предвидеть все это, будучи 10 лет. Но почтеннейший дядя мой Андрей Петрович, как опытный руководитель, без сомнения предвидел. С этого времени я сделался зависим во всем от него; любовь его ко мне, чуждая пристрастия, совершила то, что обыкновенно делает долг родителей просвещенных и опытных. Без сомнения, то угодно было промыслу,

(Л. 2.) но менее ли чрез то долг признательного сердца обязывает меня воздать должное моему Благодетелю – бытием нравственным я ему я обязан!

Знакомство, сведенное мною в Украине с самого начала с г. Киселевым, обратилось впоследствии между нами в искреннюю дружбу, которая решительно способствовала моему образованию, дала хорошее направление моим склонностям, и, усыпав цветами радостей душевных дни моей юности, не престает и теперь утешать меня в жизни. Кто бы мог угадать и предречь Союз сей, связующий наши сердца постоянно 25 лет.

Обширный ум – и сильный характер, внушающий почтение – но не любовь, принадлежат старому Киселеву; просвещенный ум и доброта душевная, забывающая обиды, даже до благодеяния, принадлежат дражайшему моему Другу, которого узнавши, самая ненависть очернить не посмеет. Две эти звезды были моими водительницами на первом пути моей жизни; смотря на них, я шел надежно, и не имел случаю раскаиваться.

Упование на промысел Божий никогда меня не оставляло. Но, верно, так угодно было моему Создателю, чтобы я видел и узнал опасность чрез собственный опыт – для того попустил он мне родиться во мраке невежества и злейших суеверий перекрещеванцев, которыми тогда были все в доме нашем. Потом прямо с подвигов фарисейских – четок, (Л. 3.) – подрушников – и поклонов перешел я в руки злейших врагов Спасителя моего – вольнодумцев. Тогдашний наш приказчик, а мой дядя Александр Ананьин, был тот яд, который должествовал истребить во мне все доброе. Своим решительным примером и примером смелых и умных развратников, с которыми познакомил меня в Калуге, надеялся он, наверное, что сделает и меня себе подобным. Но зло, хотя и коснулось сердца, но недостаточно души моей. Милосердие Божие и здравый рассудок не допустили меня до конечной гибели. После многих [нрзб. м.б. всевозможных? – Е.К.] борений и Господь Спаситель мой восторжествовал! И я [нрзб.] ему принадлежащим, как и теперь, порыв юности, кто в себе не испытует!

С 1800 года по 1807-й семь лет времени много значили для меня в рассуждении физического укрепления и образования нравственного и вообще развития моих способностей. В это время самое блестящее и самое опасное, благодарение Богу, прошел я от уважения к самому себе безо всякого порока и раскаяния. Дурные примеры не имели на меня влияния, но добрые рождали во мне охоту к подражанию. Быть может, по тщеславию, свойственному летам молодости, но тем не менее полезному, Украйна была для меня школою для дел торговых и нравственности. Проживание в Калуге на свободе и без дела едва не совратило меня с пути добродетели, охота к чтению, образуя мой ум, касалась и сердца – это полезная и похвальная склонность сохранила меня в молодости от многих глупостей, а может быть, и преступлений. Но чтение без выбору и доброго руководителя много вредило (Л. 4.) чистоте душевной и христианской нравственности. Домашее житье было для меня неприятно, в отъезде привыкнув к образованному кругу, скучно было смотреть на домашние причуды, особливо некоторых особ, зараженных раскрещеванским изуверством. В сие время характер мой не имел еще ничего положительного и отличался неуступчивостью и пылкостью и имел много гордости. Эта гордость спасла меня от многих преступных дел совести, но она же едва не лишила благополучия и спокойствия в домашней жизни.

В это время я более по необходимости, нежели склонности, хотя занимался делами торговли и имел в том навык, но чувствовал к сему занятию какое-то отвращение. Причина сему неопытность, мечтательность, и ложное понятие о предмете, которого слабый и слишком пылкий рассудок обнять не имел сил и терпения. Время исправило этот недостаток во мне еще не поздно, и сделало полезным членом и семейства, и общества.

До 1807 года я мало имел влияния на дела торговли. Делал, но не более, как и что было поручено, в чем, однако же, старался быть столь рачительным и точным, что при всем рассеянии молодости, казался озабочен.

Торговые дела в Калуге и стороне Стародубской по тогдашнему времени были незначительны, но приносили хорошую пользу. Ими управлял батюшка. Украинские дела, коими распоряжался дядюшка А.П., отличались аккуратностью, точностью и свежестью, а не менее того и верностью прибыли. Весь капитал наш состоял тогда от…до…

Около сего времени случилась несчастная кончина Николая Абрамовича Ломтева, в Калуге. Он дядя мне и по матери тоже дядя Нахоровым, был приказчиком у Гаврила Федоровича Морокуева. (Л. 5.) Тогда узнал я, что значат допросы, придирки и тюрьма, и как легко сцепление случаев заставить может самую невинность потерпеть поношение, утеснение и самое наказание. Его нашли висевшим на кушаке в своей комнате. Частный пристав, почитая его удавленником, приказал с кушака его снять, а меня, как одногородца и родственника, с другой квартиры пригласил быть при описи его имущества. Но медицинские чиновники на осмотре сказали, что он не удавился, а убит, чем дали сему делу ужасный ход. Частного отдали к суду, хозяев в острог, а меня с Петром и Иваном в полицию, где и содержали нас 11 дней. Дело длилось целый год, и семейство, где он квартировал, все страдало. При следствии перепрашивано более 500 человек, но ничего не открыто, и дело отдано на суд Богу. Покуда мы содержались, дома и Бог знает, каких не было о нас слухов; но мы после 11 дней неволи получили свободу, приехали в Ростов благополучно. Ник. Абр. Ломтев был хороший человек – знающий торговец, но имел страсть к вину, и она, кажется, ускорила его кончину. Андрей Нахоров наружностью весьма с ним схожен.

(Л. 6.) Около 1790 года выстроили каменный дом об одном этаже и перешли в него из деревянного общего, в котором жили до того вместе с Гаврилом Федоровичем. Каменный был построен на этом месте, где и теперешний, а общий деревянный был где теперь садик, и стоял лицом к самой канаве, и подле самой канавы, которая текла тогда середи улицы, так теперь на Заровье.

Раздел между Петром Федоровичем и Гаврилом Федоровичем произошел в 1784 года в апреле месяце, и с того времени дела стали вести каждый особенно. Капитал наш тогда состоял в 3000 р., что видно из счетных записок того времени. Там же показано, что свадьба дядюшки Андрея Петровича, бывшая в 1783 г., стоила всего 130 р.

1791 июня 22 в 4 часа пополудни скончалась жена дедушки Петра Федоровича, а моя бабка Анна Михайловна, из роду Кононовых, дочь Михайла Сергеевича. Я был тогда еще младенцем.

1792 апреля 29 в 7 часов утра помер родной брат моего родителя, а мой дядя Василей Петрович 21 года. Я по малолетству помнить его не могу, но впоследствии уже слышал, что он был человек добрый и дельный, смерть его навела прискорбие всем домашним, особливо дедушке, и совершенно решила его отложить намерение к женитьбе, которое он имел.

1795 года мая 25 выгорела улица Покровская. Пожар начался в час заполдни, в доме столяра Панькова (которого дом был тут, где ныне Жерновая площадь), и при сильном ветре пламя разлилось в мгновение и поглощало все. Пособия почти никакого дать было невозможно. (Л. 7.) Головни кидало на великое расстояние, от чего вдруг во многих местах загоралось. Наша улица была сначала в большой опасности, но потом ветр повернул в противоположную сторону, и Бог сохранил. 150 домов и 2 церкви соделались добычей пламени. Во всей улице постройка была деревянная, плохая и тесная, и сгоревшие церкви Покровская и Петра и Павла были тоже деревянные (последняя была на самом том месте, где ныне Съезжая [часть. – Е.К.]. После сего несчастия места в Покровской улице старыми владельцами по бедности уступлены новым достаточным, которые и начали застраивать домами каменными, по выдаваемым из полиции фасадам, к чему непосредственно содействовал тогдашний городничий Горбунов – любитель и знаток архитектуры. По сей части город многим ему обязан, он приучил обывателей находить выгоды в правильной и красивой постройке. Был весьма человек умный и просвещенный, но до невероятности злой. Это время я помню будто сквозь сон.

1800 год памятен для семейства нашего, особенно для матушки, несчастною болезнью батюшки Ивана Петровича. Это был род ипохондрии до того сильной, что расстройство рассудка для всякого было заметно, что и продолжалось почти год. Но Господь по своему милосердию нас не оставил – и он выздоровел. Тогдашнему доктору Релю за советы и старание много обязаны. Я все это едва помню, и потому более, что сильные припадки болезни были летом, когда я был в Украйне.

1800 года в июне дедушке Петру Федоровичу рассудилось каменный дом, в который перешли (Л. 8.) в 1790 годе, сломать по причине кривизны и дурного расположения, как он говорил. Все тогдашнее семейство перевел жить в деревянную избу к тетке Агрофене Петровне, и дом немедленно сломал, и начал делать на месте том новый, тоже каменный, предполагая сделать оный в два этажа. Такое его распоряжение крайне огорчило всех домашних. Хоть он по своему характеру он редко уважал чьи-либо советы, особливо желание детей своих, но, однако же, на сей раз был принужден согласиться на их предложение, почему построили только один нижний этаж, оставили и его неотделанным, который и оставался в таком виде до 1807 года. А для проживания семейству решились на время выстроить на дворе деревянную связь о 6-ти комнатах, которую в течение лета 1800 года покончили. Из Украйны приехали осенью мы в октябре, а семейство перешло в него до нас, в августе. В этом доме жили до 1810 г.; в нем я женился. Из него перешли в теперешний каменный, а деревянный стоял до 1822 года пустой, и весной 1822 сломан по причине ветхости. На месте, где он был, выстроены теперь беседка и баня каменные.

С 1805 года началась дружеская переписка моя с Диомидом Васильевичем. Мы хоть с самого детства жили вместе, и очень дружно, но потребность эта созрела вместе с летами и родилась не прежде, как в сем году. Первые опыты писем заключали в себе много детского и показывали еще незрелый ум. Они улучшались постепенно, и могут показывать истинный ход развития нравственных сил моих. В сем же году начал я вести свои замечания, а в порядок их приводить стал в 1823 году.

(Л. 9.) В 1804 году в Почепе во время Вознесенской ярмонки чувствовал я себя крайне нездоровым, было что-то похожее на лихорадку, но сопровождалось слабостью и наклонностью ко сну. В Трубчевске [на] Троицкую болезнь еще более усилилась, а по приезде в Коренную превратилась в сильную спячку, с необыкновенным течением мокроты из носу, острой и клейкой, что продолжалось до самого приезда моего в Калугу на 25 июня. Тут я начал оправляться и почти совершенно выздоровел, но на правой стороне, на шее, показалась у меня опухоль, без боли и красноты, и стала очень скоро прибывать. Хозяин квартиры в Калуге дал мне какой-то травы, и я делал припарку с молоком, и, покуда припаривал, опухоль опадала, а переставал – снова усиливалась. Из Калуги поехал я в Ромен на июньскую; дорогою трава у меня вся вышла, но опухоль, беспрестанно увеличиваясь, начала меня беспокоить. Показалась и краснота, но без боли, а подобно налитому пузырю лежала на правом плече, и составляла по величине как бы другое лицо, мешала мне спать совершенно. В таком положении приехал я в Ромен, где тогда строили лавки на выгоне, для нашего ряду, и я между плотниками заметил одного, который имел болону на шее, точно как у меня, но уже затвердевшую. Начинаю его расспрашивать, и к ужасу моему узнаю, что и он страдал подобно мне, но, не имея способов вылечить, остался уродом. Этот страх заставил меня немедленно прибегнуть к лекарю, который после припарок, продолжавшихся целую неделю, мне опухоль прорезал, что сделал совершенно без боли. Материи вышло целый таз, какого-то кровавого гною. После операции носил я корпию в ране целых 6 месяцев, и теперь на память сего имею на шее с правой стороны знак, подобный ране от пули. Смолоду я хворал очень часто, но главные болезни были лихорадка и ногтоеда, которые почти ежегодно у меня бывали.

(Л. 9.) 1807 года весной начали отделывать каменной дом, в котором теперь живем. Склав два этажа, рассудили сделать еще меземин, что впоследствии послужило особливо для меня в величайшую пользу и удовольствие. Кончили совершенной отделкой 1810 года весной. Кроме буту и стен нижнего этажа стоил нам дом 18000 руб. Это было дешевое время постройки. Внутреннее украшение и уборка мебелью делались по времени не в один раз, но исподволь.

1807 года ноября 10 дня – день моей свадьбы. С сей эпохи начинается важнейший перелом в делах, образе жизни и самом характере не только меня самого, что весьма естественно, но и некоторых лиц в семействе. Период единственный особливо для меня, не столько по естественному обстоятельству женитьбы, сколько по последствиям важным и решительным для меня на целую жизнь.

Препровождая свою молодость во всегдашней деятельности, я, так сказать, нечаянно очутился у сей решительной точки, не воображая нисколько, чтобы это так скоро со мной случилось, хотя я по пылкости не изъят был от мечтательных предположений, но все еще считал себя далеким от вступления в брак. Выключая 17-летнюю молодость, я имел множество других причин отлагать важное это обстоятельство. Суровый образ жизни нашего семейства, а более строптивость и деспотизм деда Петра Федоровича были важнейшие причины, для этих именно я не решался думать ни о каких блистательных союзах, хоть и мог надеяться на таковой с Домом г. Киселева. Но воля родителей, которой я не смел противиться, и судьба промысели – и расположили иначе моим жребием – и (Л. 11.) благодарю Бога, что это случилось так, а не иначе. Когда я нашел принужденным согласиться с волею родителей и желанием семейства, то испросил себе выбора со всею свободою, все еще надеясь, что дело кончится ничем, но не так случилось. Начато мною из одного повиновения, исполнилось на самом деле. Советы особ, на которых тогда я более полагался и сердечная склонность решили мой выбор. Что начала Катерина Борисовна, то некоторым образом решил голос дядюшки Андрея Петровича, и дочь Андрея Михайловича Серебреникова стала моею супругою. Бог особенным милосердием своим благословил союз наш, а время оправдало мой выбор, основанный не на корысти или выгодах. Когда пишу сие, исполнилось уже 17 лет, как наслаждаюсь я редким счастием супружеского благополучия, и с каждым днем благословляю милость Божию, наградившего меня супругою столь достойною и любезною, любовь которой составляет все мое счастие и радость.

Первые месяцы после свадьбы, едва успел я узнать опытом благополучие супружества, как испытал и сердечные оскорбления. Строптивость дедушки, его неумеренное взыскание оскорбляли каждодневно неуместную мою пылкость. Наветы, делаемые матушке теткой Катериной Борисовной, соделавшейся мне врагом из друга, отравляли счастие мое чувствительными огорчениями, тем более неотвратимыми, что пылкость и неопытность моя, при открытом и прямодушном характере, всегда и подавали ей к тому благопприятный случай. Но добрый нрав Миропии Андреевны и время соделавшие меня опытным и осторожным, а затем и скорая смерть тетки Катерины Борисовны, даровали семейству моему мир и благополучие.

(Л. 12.) Не должно умолчать и о том, что лета и зрелость, умеряя пылкость, руководствуют к благоразумной умеренности, а опыт научает быть терпеливым и с большим равнодушием сносить неприятности, и в презрении их находить мир душевный.

Со времени моей женитьбы началось в образе нашего семейства совершенное изменение. Хотя и не вдруг, но десять лет было достаточно переменить многое и приблизить к настоящему. Круг, в коем с моею женитьбою стали обращаться домашние, главнейше тому способствовал, а хорошие дела торговли и преклонность лет дедушки дали тому возможность. До моей женитьбы не смели в доме чаю пить явно, а пили хоть и ежедневно два раза, но все тихонько дедушки. Даже кушанья многие готовили секретно, потому кушал он особливо, рыбное, а как он иногда о том узнавал, то и стерег, лежа на печи – поутру, когда печку топить – пребывание его в кухне на печи было любимое.

С 1807 года, после тилзитского мира правительством запрещен был ввоз большой части заморских товаров, потребность коих заменили русские, чрез что торговля Украинская начала увеличиваться, и с 1807 года по 1812 приняла довольно обширный размер. С сего времени началось и мое непосредственное влияние на дела. В 1808 года Ильинскую в первой раз было товаров нами вывезено на 50 тыс., а прежде бывало не более как на 20 и 25 т. Дядюшка Андрей Петрович по болезни оставался в Ростове, и я управлял делами главной ярмарки, в первой еще раз, и отменно счастливо. Отсюда начинается постепенное увеличение дел наших в Украйне, которые при Божией помощи, зависели уже от меня. Дружество мое с г. Киселевым много способствовало к образованию моему в делах торговли, а данная мне от старших свобода распоряжать делами позволила не теряя из виду собственных (Л. 13.) умеренных способов, во многом сообразоваться прекрасным распоряжением г. Киселева, который по приязни ко мне почти не скрывал ничего, и тем дал мне способ образовать ход своей торговли по хорошим правилам. Не будучи способен по характеру моему к рисковым операциям и любя более порядок, я всегда предпочитал малую, но верную прибыль большой, но сопряженной с отвагою. Сим только ход мною управляемых дел отличался от дела г. Киселева. И благодарение Богу, обстоятельства совершенно оправдали сие, особливо после второй блестящей эпохи дел, начавшейся с 1812 года. Умеренность моя и строгая система порядка спасли нас от важных потерь, которые имели другие. Всеконечно не иному, кому должно отнести сие, как милосердию создателя, потому напрасно бы мы трудились, если бы Бог не благословил.

Воспитанный с малых лет дядей Андреем Петровичем, я время от времени приобретал большую от него любовь и доверенность, которую и желаю сохранить до гроба. Хоть незрелость рассудка часто увлекала меня за пределы благоразумия, во многих случаях, но уже я начинал чувствовать это и старался исправить. С сего же времени, когда дела стали зависеть более от меня, влияние мое на семейство более и более увеличивалось. Жизнь холостая, пылкая, блестящая, отличавшаяся желаниями неумеренными и надеждами несбыточными, прошла – и я, женившись, вдруг очутился в другой сфере, где при умеренных желаниях, малых надеждах находя более вещественного, чем идеального, я в тихих радостях семейства нашел свое прямое счастие.

1808 года марта 7 ростовское общество имело завидное счастие получить высочайшую Грамоту Государя Императора за пожертвование на защиту Отечества в 1807 году 50 т. руб., которая и хранится в доме градского общества, в ковчеге, для того устроенном.

(Л. 14.) 1808 года октября 28 родился мне первый сын Александр. Эта радость совершенно восхитила меня, а смерть его, последовавшая ноября 14 – причинила несказанное огорчение, даже до ропота на провидение Божие – так еще был слаб рассудок мой.

1810 года апреля 17 перешли из деревянного дома, что на дворе, в новый каменный, в субботу великую после обеда. С каким несказанным удовольствием увидел я себя после одной темной конуры обладателем трех прекрасных комнат в меземине, теплых, покойных и уютных, из которых один вид не уступал никаким Швейцарским. Впоследствии и достальные две комнаты мне отданы. С этого времени начал я заниматься токарным художеством – как по склонности, так и для движения. Станок подарил мне столяр Никита Савельев, которой отделывал дом. Но я уже впоследствии сделал лучший, а тот продал г. Киселеву. Не знаю и сам, стыдиться или хвалиться следует мне этим занятием? Но пример Петра и Екатерины Великих достаточны для моего оправдания.

1811 года генваря 11 в 10 часов пополудни скончалась сестра моя Агрофена 8 лет. Меня в то время не было дома, а был в Харькове. Милосердие Господа да упокоит ее в лоне Авраамие, – она была отменно жива и замысловата не по летам.

1811 года апреля 12 в 8 часов после половины дня скончался 10 лет от роду оспою брат мой Николай, особливо мною любимый за прекрасные свойства души – малютка любезнейший, подававший о себе самые лучшие надежды.

1811 года апреля 16 родился мне второй сын Николай – который утешил нас [нрзб. м.б. вместо? – Е.К.] первого сына Александра. В младенчестве рос крайне зол и сердит – оспу имел натуральную, в первый месяц рождения.

(Л. 15.) 1811 года октября 21 родился брат Николай, и заменил родителям умершего, для чего и имя ему дано то же. Но для меня не заменил любезных свойств и дарований покойника. С младенчества показывал мало добрых свойств. А излишняя и неблагоразумная родителей нежность худую подает надежду и в будущем. Дай Бог, чтобы он был добр и счастлив.

1812 г. февраля 11-го была свадьба сестры моей Александры Ивановны, ее выдавали за Трусова Николая Семеновича. Союз несчастный, как для нее, так и для всего нашего семейства. Наверно, так угодно было Богу, без власти коего ничто не происходит. Начало или решение сделано было без нас, мы с дядюшкой Андреем Петровичем были на Крещенской ярмонке. При отъезде нашем в Харьков ничего о сем известно не было. Но на обратном пути приезжаем в Москву, и наши граждане, увидевшись, поздравляют нас началом новых родственных связей. Это удивило и смутило нас; прочитали письмо, и дело оказалось ясно. Поспешность эта крайне оскорбила дядюшку, и он сказал мне: «Вот брат нас и подождать не рассудили!». Мне велено было оставаться в Москве для свадебных покупок, почему и жил я тут целые десять дней. Приехал домой, где уже идет пир горой. Дом Трусова был хоть и из первых в Ростове, но тогда начал он упадать, что всем, кроме нас, было известно. Прельстившись на блеск и роскошь, которые при худых делах и чужих правителях, на коих хозяева беспечно полагались, их и разорили. Мы считали все то золотом, что блестит, и жестоко ошиблись. В Москве новому свату Александру Семеновичу предложили мне дать денег, я и дал ему 5000, что ясно показывало, сколько нужда их велика, (Л. 16.) что заставило пренебречь и самое приличие. Разные посторонние случаи более и более открывали мне дурные их обстоятельства, но я сказать об этом никак не мог: ослепление родителей было так велико, что выдавали сестру не зная хорошо, что такое жених, какие его способности и какое поведение, между тем, как публика знала о женихе не с выгодной стороны. Молодецкая его жизнь в Астрахани всем была известна, только одни мы не знали. И что всего ужаснее, выдавали сестру против ее желания. Она, бедная, как бы предчувствовала свою участь. Покуда продолжалась свадьба, она не переставала плакать. Свадьба кончилась, но блеск наружный Дому Трусова еще продолжился, но внутреннее благосостояние дел было весьма худо. Но мы все еще о том не знали. Брали у нас деньги, и отдавали. Во время бегства семейства от неприятеля в Красное за Волгу содержали мы их на свой счет, и дали взаймы денег. По возвращении в Ростов взяли они у нас еще 10 тысяч на рыбу, и таким образом около 20 т. состояли нам должны, но платить не думали. И с начала 1813 года начались по сему случаю неудовольствия: мы требуем платежа – а они просят денег еще. Дела их и кредит, видимо, разрушились. Кредиторы, хлебосолы, приятели, компаньоны и приказчики, всякой стал заботиться о себе, и вера пропала! Тогда-то увидели и мы худо, но пособить было невозможно: умеренной капитал собственной заставлял дорожить и теми деньгами, которые за ними были, а вновь входить в обязательство за них, чтоб помочь, запрещало благоразумие – когда и значительная помощь для них была мало полезна, а мы и умеренной, не ослабя себя, подать не были в силах. А зависимость их и своя бесконечная по расчетам торговым с домом К. делало всякое пособие для них бесполезным. Потому (Л. 17.), не имея возможности развязать себе рук, они во всех случаях по необходимости руководствовались волею В.М., интриги которого были главной причиной их конечного разорения. Сестра между тем, увидев такое их положение, ужасно страдала. В семействах наших заронились искры вражды и неудовольствия. Батюшка, как и естественно, желал пособить зятю, благоразумие запрещало это делать и дядюшка не соглашался, требовал тех, которые были за ними. Они вместо платежа или прямодушия и откровенности разными происками, пронырством и утеснением сестры хотели принудить нас к пособию. Я был посредником обеих сторон, и все неудовольствия пали на меня – обе стороны винили, бранили и ненавидели меня, между тем, как я был совершенно невинен и, кроме блага семейству, ничего не желал. Ненависть Трусовых и сильное неудовольствие родителей тяготили меня несказанно. Сестра считала меня злодеем. В это время Бог один подкреплял меня, на него одного возлагал я все упование мое. Будучи сугубо несчастлив, я утешался невинностью и берег себя единственно для своего семейства, в котором находил отраду и утешение. Напоследок, с большими трудами, и личными пожертвованиями с моей стороны, расчеты кончены. Получили за все не более трети, но вражда осталась. Сестра после этого не переставала терпеть и страдала, можно сказать, мученически, как от дурной семьи, нападков Александра Семеновича, так и от своего люб[езного. – Е.К.] супруга, который бросил ее, уехал в Астрахань, пил, мотал, и не писал сюда ни слова. Оставленная всеми, кроме Бога, имея чувствительное сердце и основательный ум, она впала в чахотку. Болезнь со всею свирепостию поедала телесные ее силы. 1815 года в июле, когда мне должно было ехать в Ромен, я часто посещал ее, видел, как она страдала. Желая выздороветь, ласкала еще себя надеждою, и уже вместо (Л. 18.) ненависти питала ко мне искреннюю любовь. Не один раз просила простить ее несправедливость ко мне и заблуждение, жаловалась на свекровь, деверя, мужа, который забыл ее. В последние я простился с нею 10 июля, поплакал и навеки расстался с нею. Страдания ее продолжались недолго, 1815 г. сентября 5 она скончалась.

Николай Семенович из Астрахани приехал за месяц до ее смерти (я был тогда в Кролевце). Родители плакали много, но Бог, по неиспытанным судьбам своим взял ее к себе. Поставила смерть ее как бы завет мира в семействе нашем. Ее смертию если не все, однако ж, многое прекратилось – забыто и оставлено. После того Дом Трусова решительно стал для нас чужим, их поступки, подлость и подлости навсегда развели нас. – Но в сердцах родителей какая-то доброжелательство еще существует к Ник. Сем., хоть он по всему того не заслуживает.

1812 года июня 24 родился нам сын Александр, второй сего имени, а 10 июля и скончался, как будто жалея о нас, чтобы не обременить собою в несчастную и славную эпоху бедствий Отечества, которые были еще для нас неведомы и сокрыты, но уже решены в непостижимом Совете вечного.

1812 года июля 10 дня выехал я из Ростова в Ромен, по обыкновенному течению дел наших на Ильинскую ярмонку. Во время бытности моей весною на Украйне не было еще в народе никаких особенных опасений войны, тем не менее войны внутри Отечества. Дух народный не терпел французов, но не боялся их. Но уже с самого тилзитского мира не только люди знающие, но и простой народ считал войну близкой, и мысль о столь сильном враге тяготила всякого, хотя далеко было думать, что он может оскорбить нас внутри Отечества.

(Л. 19.). Привышки слышать о войне издалека, никто не воображал о сем событии, тем более страшном, чем менее ожидаемом. Я как теперь помню, с каким восторгом читали о победе при Эйлау и какие лестные надежды занимали публику, судя по первым успехам лишь только начавшейся войны, как вместо исполнения таковых надежд, в одно почти время, публика узнает о сражении под Фридландом и о мире в Тильзите. Такая неожиданность привела в уныние всех, с тех самых пор всяк ожидал непременно войны жестокой, и на сей раз Глас народа точно был Глас Божий.

1812 г. июля 11 я, подъезжая к Москве, узнаю, что Государь Император находится в Москве и прибыл неожиданно. Приезжаю на квартиру около половины дня, но никого не застаю. Чрез полчаса приходит Овчинников и с первым словом мне подает печатный лист «Воззвание к первопрестольной столице нашей Москве». Пробежавши его глазами, холодный пот выступил по всему моему телу. Ужас, смешанный с каким-то болезненным чувством души мешал видеть предметы в настоящем их виде. Это воззвание в первый день так испугало Московских жителей, еще не привыкших, робких и болтливых, что многие полагали, будто неприятель находится всею силою по сю сторону Смоленска, а конница в 100 тысяч не далее Можайска. В этих рассказах несчастная Москва как будто предчувствовала судьбу свою – еще полтора месяца, и все это исполнилось на самом деле.

12 июля было в Кремле молебствие о мире с турками. Государь Император изволил шествовать с Красного крыльца в Успенский собор. Архиерей встретил его величество в дверях собора со крестом и говорил приветствие. Что Государь Император ему отвечал, звон колоколов и шум народа мешали услышать. Кремль был полон народа, всякой желал читать (Л. 20.) во взорах Монарха судьбу Отечества, и, сказать правду, величественное чело его показывало великую заботу.

Но вот что странно: публика знала о заключении мира с турками, но отнюдь не думала, чтобы он был событие, важное для Отечества и чтобы можно было сему радоваться и торжествовать. Кого ни спросишь, миру, что ли, с турками сегодня праздновали?, отвечает – говорят, так, но это неимоверно. Так был расстроен и встревожен дух народный бедствием, грозившем в лице Отечества каждому из нас, что не мог дать цены столь драгоценному и в самое настоящее время сделанному подарку своему Отечеству незабвенным избавителем, Князем Кутузовым-Смоленским.

12 июля, во время происходившего молебствия в Кремле, когда он по обыкновению был, так сказать, набит народом, вдруг разнеслась ложная молва, выдуманная неблагонамеренными людьми, что будто собрали в Кремле народ под предлогом молебствия для того, чтобы, как только Кремль наполнится любопытными, то запереть все ворота и брать каждого силою в солдаты. Едва эта молва промчалась, как чернь ринулась вон, и в несколько минут Кремль опустел. Из Кремля разносилось это по всей Москве, и множество черного народа из нее разбежалось. Так простой народ, по невежеству своему, бывает всегда недоверчив, робок и легковерен.

К вечеру того дня мы собрались из Москвы выехать в Ромен, но удержал нас Ив. Сем. Губкин, который имел по делам торговым надобность быть в Ромне, опасался оставить в Москве свое семейство, а потому и решился взять его с собою. Поздно приехали мы вместе с ним в дом его тестя Титова, у Калужской заставы, тут пробыли до утра, пили на балконе чай и плакали, воображая, что неприятель завтра или послезавтра будет в Москве, и, быть может, более не увидимся. Так близка казалась опасность Московским жителям!

13-е поутру мы выехали из Москвы, и видели по дороге неда (Л. 21.) леко от Москвы толпы мужиков, из нее ушедших, которые спрашивали нас, что делается в Москве и не берут ли в солдаты.

В следующий день в Москве дворянство и граждане были приглашены к пожертвованию на защиту Отечества. С несказанным усердием и ревностию возлагали избытки свои на олтарь Отечества при лице возлюбленного своего Монарха, чем доказали верноподданнической свой долг, заслужили самые милостивые и лестные отзывы Государя Императора. Дворяне жертвовали, вооружая на свой счет ратников из своих крестьян от 25 чел. одного, а купечество деньгами, всякой по своему усердию. Весьма многие жертвовали по 20, 30 и 50 тыс. рублей. Впоследствии пожертвования производились и по всем городам. Ростов принес в дар Отечеству 50 тыс. рублей; это второе нашего города пожертвование. Первое было в 1807 году, также 50 тыс.

12 число писал я в Ростов и послал в Ростов нарочного с этими вестями и с печатным воззванием, которое и теперь хранится у меня подлинное.

Дорогою в Ромен мы ехали нескучно: горевали, спорили и смеялись трусости некоторых из нашей компании. На каждой станции рассматривали на досуге карту России, предполагали, угадывали и надеялись.

В Орле начальство крайне было озабочено. В Неплюевой, за 40 верст не доезжая Ромна, съехались на корму с барином, которому на досуге сообщили московские новости и показали воззвание, при чтении которого он до того потерял голову, что говорил как помешанный, что при всей неопытности нашей казалось нам до крайности смешным. В Ромен приехали благополучно.

1812 года июль. Ярмонку торговали в Ромне очень худо, чему причиною были неприятные политические обстоятельства,они занимали всех более всякой торговли. Народ сходился толпами и старался узнавать, что делается в Армии. К концу ярмонки получено известие о победе Графа Витгенштейна, что сильно обрадовало публику.

1812 года, август, в Харьков на Успенскую ярмонку приехали мы без особых приключений, и здесь уже политические новости стали доходить до публики скорее, но тем более неприятные. Печатного от правительства почти ничего не было, между тем, как некоторые чиновники Университета, будучи иностранцы, и, следовательно, худые доброжелатели России, громко говорили о успехах Наполеона и бедствии нашего Отечества, дух публики от чего упадал, дела ярмонки остановились, и никаких сделок торговых не происходило, только все старались собирать деньги и запасались монетою. Правда, наши покупатели многие желали у нас купить товар на прежнем положении, т.е. в кредит, но мы уже на это не решались. Они, будучи удалены от места военных действий и, как бы состоя вне России, равнодушно судили о бедствиях Отечества. Их рисковый дух, каким отличаются все бродяги, населяющие край Новороссийской, делал совершенно как бы чужестранцами. В это время открылась в Одессе чума, о чем в Харьков были получены секретные известия.

1812 года августа 30 в день тезоименитства Государя Императора, Харьковское общество давало праздник и угощение турецким военопленным, в доме купца Тараканова. Чиновники угощались в комнатах по обычаю европейскому, а рядовые в – саду, на азиатским манер. Кушанье готовили они для себя сами. Лакомое блюдо состояло в каше из сарачинского пшена с изюмом, которой сварено более 20 котлов. А чтоб угодить совершенно турецкому вкусу, то в комнатах и в саду по приличным местам навалены были груды табаку и всяких трубок, чем, кажется, им всем много угодили. Бал продолжался до полночи, дом и сад были прекрасно иллюминованы, число всех турок простиралось до 500. Тогда они из неприятелей соделались уже нашими друзьями. Мир был заключен, и скоро после сего отправились они в Молдавию. В Харь (Л. 23.) кове им давали праздники, а в Валках, уездном городке Харьковской губернии, незадолго до сего, жители и мужики несколько сот человек их умертвили, будто бы за бунт, что, однако ж, невероятно, и потому более, что в других местах везде жили они очень скромно – работали из найма, разводили огорцы, арбузы, жили во всем довольстве, и должны благословлять милосердного нашего Монарха, внимательного к нуждам и самых врагов своих.

В Харькове под конец ярмонки получено печальное известие о взятии неприятелем Смоленска. Бывшие в то время в Харькое военные именно утверждали, что Москва не устоит, что, выключая Смоленска, нет до самой Москвы такой позиции, где бы можно было с выгодою противу стать неприятелю. Все таковые рассказы только умножали всеобщее уныние, а глупые афишки Растопчина, писанные наречием деревенских баб, совершенно убивали надежду публики. Одна из тех афишек, в которой он, пиша о дешевизне в Москве говядины, исчисляет тут же всю российскую армию. Ничего в то время пагубнее выдумать было невозможно как это исчисление. Армии насчитал он до 120 тысяч, между тем, как публика полагала, что есть налицо до 400 тысяч. Как скоро это сделалось известно, тогда все решительно положили, что Россия погибла. Малороссиянская чернь с внутренним удовольствием принимала успехи французов, в ней еще не угас крамольный дух польский, но дворяне не отделяли себя от нас, и мыслили, и действовали, как истинные дети одного Отечества.

Получаемые тогда из Москвы партикулярные письма ничего в себе не содержали, кроме известия о здоровье и уведомлений, что завтра, или послезавтра выезжаем для богомолия к Троице, потому опасались писать прямо о побеге из Москвы, чтоб начальство не вздумало удерживать.

(Л. 24.) Но это был пустой страх, никого не принуждали ни оставаться, ни выезжать. Всякой располагал сообразно своему намерению. Кто ехал, кто оставался – начальство по сему не мешалось ни во что, и никаких внушений не делало. Выезды и отправки имущества из Москвы начались решительно с 15 августа, большей частью по дорогам Владимирской, Ярославской и Нижегородской, частию и Рязанской. Нельзя умолчать о тогдашнем неудовольствии публики на Главнокомандующего армиею, Барклая де Толли. Не имея не только сведений, но и понятия о военной науке, силе нашей и способах неприятеля, все непременно требовали, чтоб он на каждом, так сказать, шагу побеждал неприятеля и отступление армии нашей приписывали не иному чему, как явной его измене, между тем, как князь Багратион был обожаем публикой, на него она совершенно во всем надеялась. Так в то время все шло, чему Бог велел нам быть самим свидетелями, сего горестного времени. Я решился написать это потому, что впоследствии все относящееся до сего времени, даже самые заблуждения, будут любопытны, особливо в подробности, обычный образ мыслей тогдашнего времени в народе.

До получения известия о Смоленске публика все еще надеялась, но после сего надежды кончились. И мы сначала думали оставаться в Малороссии, по крайней мере, до октября месяца, но тогда переменили намерение и решились ехать домой, ничего не зная о участи армии и о судьбе Москвы. Товары перевязали в кипы и поклали в подвалы, запретя своим приказчикам, которые при них были оставлены, их продавать или перевозить в другие места.

До самого отъезда нашего из Харькова письма из своих мест получали мы непрерывно, потому почта еще ходила обыкновенным трактом.

(Л. 25.) 29 августа 1812 года собрались мы выехать домой. Всех нас на 20 тройках было до 50 человек, большей частию свои рядские, тот день и выехали из Харькова благополучно вечером, и доехали ночевать до Липиц. То лето в Малороссии было много болезней и больных, большею частию лихорадки и горячки. Я ехал на своей тройке с г. Киселевым, был здоров совершенно, но приехавши в Липицы, вдруг захворал лихорадкою, которая потом мучила меня до 6 декабря.

30 августа кормили в Топлинке, ночевали в Белгороде, 31 кормили в Двориках, за Яковлевским ночевали в Обояни.

1 сентября кормили в Медвенке, где тогда была ярмонка, а ночевать приехали в Курск. От Харькова до Курска ехали неуспешно, и в совершенной обо всем безизвестности, но по приезде в Курск увидели многих знакомых из Калуги, которые оттуда выехали, опасаясь неприятеля. От них узнали, что неприятель везде теснит силы наши и стремительно идет к Москве, а потому ехать на Москву через Тулу мы уже и не рассудили, а, отобедав 2-е число в Курске, выехали на Ливны, оставя большую дорогу на Мценск и Тулу влево, и ночевали в деревне, противу самой Коренной.

4 сентября кормили в Ливнах, где читали афишку от 26 августа о битве Бородинской, которая состояла в нескольких строках, и в ней не говорили о победе над неприятелем, из чего все тогда заключили, что наша армия разбита, и надежда отстоять Москву исчезла.

Вечером на ночлеге встретили курьера, ехавшего из С-Петербурга в Воронеж; от него узнали, что неприятель расстроил нашу армию, которая ретируется через Москву, и что неприятель был только за 30 верст, а теперь, вероятно-де уже в Москве. Тогда всякого и везде можно было спрашивать – бедствие Отечества всем и всех уравнивало.

(Л. 26.) 5 сентября проехали город Ефремов, где читали письмо преосвященного Платона, митрополита Московского, к Государю Императору. Пророческое это письмо, сильное и чувствительное, по тогдашним обстоятельствам может служить редким примером самого счастливого события. В Епифани ночевали, купил я лошадь, и от Седова поехал уже тропкою, а до того ехали только на паре. В Епифани инвалидной солдат сказал нам, что Москва точно взята неприятелем, чему мы тогда не поверили. Ночевавши и выезжая из Епифани в 3 часа заполночь (было ужасно темно и бурно), видел к стороне Москвы сильное зарево, но мало похожее на зарево обыкновенное, а к концу горизонта весь воздух казался как бы раскаленным докрасна столбом, который простирался от земли до неба и казался как бы колеблющимся или дрожащим. Меня тогда мучила лихорадка, однако ж, встал я. Смотря на это, не можно было выразить тех чувств, какие были тогда в душе. Страх, жалость, и ужасная неизвестность приводили в какое-то оцепенение. Мы тогда полагали, что должно быть сильному сражению под Москвою, и что это горит Москва. Последнее было справедливо, только горела она не от сражения, как после было известно.

6 сентября перед вечером проехали Михайлов, где видели знакомых и узнали совершенно, что Москва 2-е число в самые вечерни, занята французами без бою. До сего горестного известия мы еще все надеялись, но получа верное известие о занятии неприятелем Москвы, с надеждою потеряли и дух. Уныние и страх заступили место утешительной мысли о избавлении Москвы и свободе Отечества.

8 сентября приехали мы в Рязань. Подъезжая к ней утром по дороге от Михайлова, верст за пять, открывается пространная равнина, (Л. 27.) и влево дорога из Москвы. Только мы выехали на равнину, то и представилось нам зрелище единственное и жалостное: как только мог досягать взор, вся Московская дорога покрыта была в несколько рядов разными экипажами и пешими, бегущими из несчастной столицы жителями. Одни других выпереживали и спешили, гонимые страхом, в каретах, колясках, дрожках, телегах, наскоро, кто в чем мог, успел, с глазами заплаканными и пыльными лицами, окладенные детьми всех возрастов. А и того жалостнее: хорошо одетые мужчины и женщины брели пешие, таща с собой детей своих и бедной запас пропитания. Мать вела взрослых, а отец в тележке или за плечами тащил тех, кто еще не могли ходить. Всяк вышел наскоро, не приготовясь, быв постигнут нечаянно, и брели без цели, и большей частию без денег, и без хлеба. Смотря на эту картину бедствия, невозможно было удержаться от слез. Гул от множества едущих и идущих был слышен всеми издалека, и, сливаясь в воздухе, воображался каким-то стоном, потрясающим душу. А в Рязани, куда ми приехали, улицы, не говоря уже комнаты и дворы, были полны народа, который на открытом воздухе сидел и лежал целыми семьями, что-либо пили, ели и плакали. Кто может быть равнодушен к подобным сценам страдания, которому мы были и участники, и самовидцы. А и по другим трактам – Владимирскому, Нижегородскому, Ярославскому было то же, если не более. В Ростове проезд начался с 20 августа и продолжался до 10 сентября. Улицы были зачерпнуты проезжающими и пешими, которые бежали из Москвы. Ни в самую полночь не было перемежки: один конец обозу в 3 и 4 ряда, занимавших улицу, упирался у заставы Ярославской, другой, не пресекаясь, выходил за Московскую.

В Рязани увидел я знакомых своих из Калуги, Петра Максимовича Золотарева и Билибиных. Золотарев из Москвы выехал тогда, когда французы начали в нее входить, и заплатил до Коломны мужику на паришку 200 р. От него в подробности узнали мы о несчастии, постигшем Москву. А Билибины из Калуги приехали по Оке баркою со всем имуществом.

(Л. 28.) Поначалу мы располагались пробыть в Рязани сутки двое, но в тот день, когда мы приехали, вдруг разнеслась молва, что российская армия отступает чрез Коломну на Рязань, а за нею идут и неприятели. Такие вести привели всех в смятение, всякой спешил скорее куда ни есть уехать, почему и мы более оставаться не рассудили, а удумали ехать проселком прямо на Владимир сплошными лесами между Меленок и Егорья, дабы избежать встречи мародеров неприятельских и своих, которые всюду шатались. Также опасались мы и мужиков, на которых была всюду молва, что они своих грабят, что к истинной чести русских поселян была совершенная неправда, рассеянная или излишним страхом, или неблагонамеренными людьми. Между тем этот ложный слух попрепятствовал многим спасти свое имущество. Опасаясь грабежа, которого нигде не бывало, осторожные слишком москвитяне многие оставили свое имущество в Москве, в палатках и подвалах, которое все пропало как бы в наказание за худое мнение о своих соотечественниках. Мы, проезжая в самый пыл бедствия, не только не имели от поселян никакого бедствия, не только не имели от поселян никакой неприятности, но всегда встречали ласки и услугу.

От Рязани Ока состоит версты на полторы, где нам должно ее было переезжать, но по приезде нашем к переезду были тут великие теснота и беспорядок – начальства никакого не было, а кто успел или смог, тот скорее и переправлялся. Мы также воспользовались правом сильного. Так как нас было много, то, устороня прочих, не без шуму, и переехали благополучно и, отъехавши от Рязани 25 верст, ночевали. Тут для большей осторожности деньги обшили около себя, дабы на всякой случай быть готовыми к побегу в лес. Хотя у нас было вооружение и соблюдался порядок, но было положено в правило делать оборону только противу мужиков, а противу войск молчать, потому мы одолеть и малого их числа по неискусству не надеялись.

Выше я сказал о движении нашей армии на Рязань. Она точно из Москвы ретировалась на три пункта – на Владимир, Ярославль и Рязань, но, пройдя по сим трактам небольшое расстояние, все склонились (Л. 29.) сперва на Тульскую, а потом на старую Калужскую дорогу, где и остановились потом на известной позиции при Тарутине, оставя на тех трактах одни козацкие отряды для наблюдения.

Кстати упомянуть здесь о неблагонамеренных разглашениях. Они легко могли произойти по внушению неприятельских лазутчиков. Наполеон, задолго еще до вторжения своего в Россию , рассеял по ней своих агентов и шпионов, кои вползали всюду, что, думаю, и правительству было известно; из них некоторые были переловлены, но, кажется, Наполеону пользы они никакой не принесли. Прямо с народом им сблизиться нельзя, по обычаям русского, но с высшим состоянием хотя они и сблизились, будучи то дядьками, то учителями, но высшее состояние в России – еще не целая Россия.

1811 год чрезвычайно замечателен был в южной России великими бедствиями от пожаров: целые местечки и города превращались в пепел. Еще до вторжения неприятеля народной голос считал виновником сих бедствий Наполеона.

8, 9, 10 сентября из Рязани ехали на Владимир сплошными лесами, чрез болота и речки, на которых ни мостов, ни переправ не было. Дорога эта положена на карте проезжею, и показано расстояние от Рязани до Владимира 180 верст, но при том не менее будет, как 280. По ней ездят только по первопутке и весной, когда еще не распустило; в другое время он к проезду совершенно неудобна. Но нужда чего не сделает, и мы подвигались по ней с большим трудом. Сами делали переправы, мостили. Селения по дороге редки, но велики. Избы у крестьян превысокие, с коньком, в два посада, но улицы до крайности узки, так что только одна телега пройти может.

На 3-ей станции встретился с нами полковник, едущий в Рязань с барабанами, который просто и усердно не советывал нам ехать во Владимир, считая невозможным проехать нам по такой дурной дороге, между тем мы совет его (Л. 30.) растолковали по-своему и думали наверное, что Владимир занят неприятелем, что полковник не хотел нам сказать, а только желал отклонить нас ехать во Владимир. Но при всем том мы подавались далее в надежде встретить кого еще и узнать обстоятельнее. Тот день переехали поперек дорогу, идущую из Москвы в Касимов, где учреждался тогда военный гошпиталь, и куда везли раненых. Стон их слышен был издалека, жалостная картина! Мы, однако ж, скоро от нее удалились. Ехавши столь глухою дорогою, мы ни с кем не встретились, и ничего не знали, что делается и где неприятель, а потому 10-е число в ночь, не доезжая 50 верст Владимира, послали порожнюю тройку вперед – узнать, нет ли опасности от неприятеля, которая и встретила нас в лесу, за 30 верст до Владимира, объясняя, что опасности никакой нет.

11 сентября приехали во Владимир, к обеду. Шел дождь и было холодно. В городе было весьма много московских изгнанников. Здесь впервые увидели мы пленных французов, около 1000 человек, полунагих, обернутых в рогожи; их гнали к Нижнему. Во Владимире узнал я, что семейство наше из Ростова выехало к Волге, но куда именно, узнать не мог. Эта весть безмерно меня опечалила. Одиночество и болезнь в такое ужасное время и без того изнурили меня; в семействе я надеялся найти утешение и спокойствие, но это известие тронуло меня до слез. Первая мысль – где я могу их найти? Около Волги мест много, притом же несказанное многолюдство изгнанников делало поиски почти невозможными. К вечеру, оставя своих лошадей, я с прочими выехал переменными в Шую в той надежде, что вернее могу узнать, куда выехали домашние. На дороге проехали ночью Суздаль, где верховой отряд гражданской стражи нас опросил. В это время и в Ростове была учреждена из граждан стража – пешая и конная, которая ночью сохраняла порядок в городе.

(Л. 31.) Кстати здесь упомянуть о выезде из Ростова нашего семейства. С 15 почти августа стали появляться проезжие из Москвы и обозы, большими отделениями, похожие на казенные, но на спрос любопытных всегда сказывались чьих-либо из фамильных бар – Воронцова, Толстого, Юсупова и пр. Но к последним числам августа число проезжих с каждым днем беспрестанно умножалось. Из них некоторые оставались в Ростове, другие ехали далее, а к 1-му числу сентября проезд сделался неимоверным, так что день и ночь по улицам в три и четыре ряда ехали всякие экипажи, шли пешие с имуществом и детьми. Жалостная эта картина трогала каждого как в отношении к бедствию Отечества, ближних, так и самого себя : тогда никто не скрывал чувств своих, рассказывая о своих бедствиях, брошенном от поспешности имуществе, недостатке способов к содержанию семейства и неизвестности в будущем. Тогда горевали вместе, а заботился всяк о себе. Участь Москвы еще не была известна, сообщения все прекратились, и разные одни другим противные вести наводили недоумение и ужас. В это время наши собрали все имущество и товары и послали на Волгу в Плес с приказчиком Колесниковым, но семейство еще оставалось дома.

2-е число сентября остановился в доме нашем попечитель Московского университета тайный советник Пав. Ив. Голенищев-Кутузов с семейством. Он ехал из Москвы, был родственник Светлейшему, а потому домашние были рады такому гостю, от которого могли знать вернее ход дел и в случае получить совет. Его приняли, как гостя – вместе горевали, и он, как виделось, располагал жить в Ростове. Но 3-е число вечером получается известие, что Москва занята неприятелем. Затворясь одни, они горько плакали, но тогда домашним нашим ничего не сказали, и поутру рано собрались ехать далее, и тогда уже сказал за секрет, что Москва занята (Л. 32.) неприятелем, и что здесь оставаться опасно и советовал ехать за Волгу, в глухую сторону. Этот совет и поразительная весть о занятии Москвы решили наше семейство к разлуке с милым отечеством.

5-е сентября большие и малые, помолясь Богу, под надзором дядюшки Андрея Петровича пустились в путь четверьми семействами: нашим, Трусовым, Пятуниным и Щениковым. Сын мой Николай был тогда по второму году. Легко можно себе представить чувство сильной горести при разлуке с местом рождения и неизвестность будущего. Время стояло дождливое, ночи темные, и наше семейство не спеша подвигалось вперед, как особенный случай заставил ускорить езду и переправиться за Волгу.

На 5-е число в полночь, во время сильной бури с дождем, когда жители города, мучимые неизвестностью и страхом, только что успокоились, – вдруг слышат необыкновенной на улицах шум народа, суету и беганье, и, думая наверное, что то неприятель, приходят в несказанный ужас. Но он был напрасной: 4000 солдат без ружей были отправлены из депо в Москву, чтобы там получить их. Не зная ничего о происходившем, они шли спокойно куда было велено, но, не доходя заставы Московской версты две, встречает их отряд козаков, уведомляет о происшедшем и велит идти назад как можно скорее. Между тем неприятель их заметил и выслал отряд конницы, но помощию козаков они от первого удара успели уклониться в лес, лежащий влево, и лишились немногих, и этим лесом бежали до самой Тарасовки, куда пришли ночью, и по совету козаков сделавши обыкновенный привал на ночь, между тем молча ушли, сколько силы позволяли, дальше. Эти самые солдаты, бежавшие от Москвы, так сказать, без оглядки, пришли в Ростов в полночь и перепужали всех, рассказывая о случившемся, так напужали жителей, что наутро всяк, кто только мог, из города выехал. В нашем доме оставались только дедушко и батюшка. Они как скоро это услышали, тогда же и отправили нарочного к дядюшке (Л. 33.) с понуждением как можно скорее переправиться за Волгу.

Деревня же Тарасовка, отстоящая от Москвы 22 версты по нашему тракту, в коей протекает река Клязьма, во всю бытность неприятеля в Москве служила неприятельскому передовому посту квартирою, а река – границею с нашими козаками под командою сотника Победнова, которого квартира была в Пушкине.

12 сентября приехали в Шую, в самый обед. Нечаянный приезд Диомида Васильевича несказанно обрадовал все семейство, и тем более, что от него давно писем никаких не было, что весьма всех озабочивало. Но приезд его на время заставил забыть домашних и общее бедствие. Мое положение нисколько не сделалось лучше, а все здесь домашних наших знали, но где они находятся, сказать мне не могли, и писем ко мне также не было. Тут простился я с г. Юрковым, который поехал в Вишневское, и при сем я ни как от горести удержать себя не мог и горько плакал. Все находились с своими семействами, один я был сирота и болен, и не знал, где сыскать своих, которые также обо мне заботились и ничего не знали, потому сообщение давно уже было пресечено, и письма, кои мы посылали из Харькова, оставались в Туле.

Вечером лихорадка меня ужасно мучила, но это страдание, как ни было велико, но в сравнении душевного страдания было ничто. После припадка писал я письмо к своему [приказчику. – Е.К.] в Харьков, с нарочным.

13-е сентября. Прожив в Шуе бесполезно сутки, после обеда выехал я в Иваново в надежде узнать там что-нибудь о семействе. Приехал в Иваново вечером поздно; располагал побывать у знакомых. Но лихорадка, мучившая меня весь вечер, до того не допустила. Здесь однако же узнал я, что в Плесе находится с имуществом наш приказчик. О семействе и тут ничего узнать не мог, и, когда, казалось, вся надежда исчезла, тогда Бог нечаянно меня утешил. Когда я, с растерзанным (Л. 34.) сердцем и горестными мыслями хотел лечь в постелю, вдруг совсем неожиданно стучится у окна человек, спрашивает меня и подает письмо от Диомида Васильевича, и в нем другое, от дядюшки к Василию Максимовичу. В нем он спрашивает г. Киселева обо мне и уведомляет, что он с семейством будет находиться за Волгою, в селе Красном. Этот радостный вестник совершенно оживил меня, и я, ночевавши в Иванове, 14 число, в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня, рано утром отправился прямо в Красное. Взял с собой ивановского хозяина квартиры нашей Ефима Гондурина. Крайнее нетерпение, с каким я желал скорее доехать до Красного, было причиною, что я на половине дороги замучил своих лошадей, которые, будучи изнурены продолжительным и трудным путем, совершенно не пошли, и заставили меня два часа кормить у Середы. Эти два часа показались мне годом, так хотелось мне ехать. По сю сторону Волги, в селе Сидоровском спрашивал я о проезде своего семейства, а проехавши к Волге на перевоз, узнал совершенно, что что вчерашний день, то есть 13-е сентября наше семейство переправилось чрез Волгу и находится в Красном. На паром повозки моей поставить было нельзя, но оставить ее я не хотел, по причине, что в ней был значущий денежный капитал, то и послал я наперед себя Ефима. Затем скоро перевезли и меня. Въезжаю в село, и вижу, к неописуемой радости, всех близких сердцу моему, меня ожидающих. Пусть вообразят себе, что я тогда чувствовал! День этот вечно для меня будет памятным.

Семейство наше и Трусова занимало целый дом – две изрядные горницы, двор крытый. На нем стояли две наши повозки, совсем готовые к пути. В них лежало все дорогое наше имущество и наличный капитал, который был из дому и который привез я с собою, был слишком достаточен для нашего продовольствия, и обеспечивал нас надолго. Люди и лошади занимали другой дом подле. Хозяин, у которого мы жили в доме, Лев, мастерством серебреник, человек изрядный, да и во всем селе (Л. 35) народ весьма доброй и благонравной. Во все наше проживание мы не только обид, но и грубостей никаких от них не имели. Из Ростова получали два раза в неделю вести и запасы, и сами взаимно извещали. Жили спокойно, молились Богу – а тогда все молились усердно! Ходили гулять на берег Волги, ловить рыбу, стрелять дичь. Я, однако ж, по болезни не принимал в том участия; лихорадка мучила меня два раза в сутки.

Во время проживания нашего в Красном проезжающих сквозь него было мало, только и проехали в большом числе весь комплект воспитанников и актеров Московского театра из Костромы в Плес. А кроме их проезжающих почти никого не было, и мы наслаждались тишиной и спокойствием. Только одна скорбь изгнания и неизвестность в будущем отравляли жизнь нашу.

Скоро запас у наших товарищей наших истощился, и семейства Пятунина и Щеникова отправились в Ростов обратно. Я хворал и скучал, и с 1 октября каждой день собирался в Ростов, чтобы запастись книгами и кое-чем еще, что все было оставлено дома, и с сим запасом воротиться опять в Красное. Надумал и раздумывал: слабое здоровье и дурная дорога отнимали охоту. Напоследок решился ехать, и с Н.С. Трусовым вдвоем отправились.

5 число октября вечером приехали в Ростов, который более походил на стан военный, чем на город. Куда ни посмотришь, везде военные караулы. Слышались отовсюду бой барабанов и оклики часовых, что в ночное время наводило какой-то невольный страх. Тогда в Ростове квартировал Морской учебный батальон, около 20 тысяч милиции, . Впрочем, войска эти были для нас бесполезны, и город на их оборону надеяться не мог: милиция, собранная из необразованных мужиков, имела неспособных начальников, а командир Морского батальона подполковник Лагунов имел предписание при появлении неприятеля отступить в Ярославль.

В доме у нас все было пусто. Я приготовил с собою в Красное книг и других предметов, нужных в нашем изгнании. (Л. 36.) Н.С. делал то же, и мы всякой час готовились выехать.

В это время имели проживание в Ярославле Их Императорские Высочества Великая Княгиня Екатерина Павловна с своим супругом принцем Георгием Ольденбургским. Еще задолго до занятия неприятелем Москвы из Твери, где они обыкновенно проживали, переехали они в Ярославль, то для извещения их высочеств и был посылан из села Пушкина от начальствущего козацким отрядом на Ярославском тракте сотника Победнова козак с рапортом о состоянии дел, которой в Ростове и проезжал всякой день в известные часы. Народ, знавши это, уже и дожидался его, и как только приедет на Куракинское подворье, где стояли почтовые лошади, то его угостят, а он покажет донесение, которое всегда было открытое, и вдобавок расскажет и объяснит многое на словах.

Все это было весьма верно и много ободряло жителей, которые ждали козака с нетерпением, и по его проезде успокаивались на сутки. Во все продолжение времени бытности неприятельской только и навело на наш город справедливое опасение известие о движении неприятеля на Дмитров, но как он скоро воротился опять в Москву, то и в городе нашем также успокоились, ибо все движения неприятеля по сю сторону Москвы посредством козака, проезжавшего к великой княгине, в Ростове верно знали.

По приезде нашем из Красного в Ростов известия, привозимые им, каждый день становились благоприятнее. От пленных знали они совершенно – крайний голод и бедствие от того в Москве, убыло войска при фуражировке и дурные для неприятеля обстоятельства от часу умножались по осеннему времени года и усилению наших войск как в Тарутине, так и на пунктах сообщения, что весьма уже начинало его беспокоить, почему он лучшие войска начал в это время приготовлять к обратному походу, и на нашем тракте оставались кое-какие, и то мало, что козакам дало возможность оттеснить их до Ростокина, в чем способствовали им окружные мужики, которых корысть делала храбрыми.

Такие приятные вести удерживали нас в Ростове (Л. 37.) день за день. Потом тот же козак известил, что они доходили до заставы, там до Сухаревой башни. Потом привез известие, что дрались уже у самых Никольских ворот, что неприятеля в Москве мало, и что, вероятно, он выходит. Потом решительно известил нас, что неприятель Москву оставил.

Это случилось между 7 и 10 числом, точно упомнить не могу. Радостная эта весть тотчас разнеслась повсюду и заставила нас поездку в Красное оставить совершенно. Вслед за этим известием некоторые московские жители и двое из наших граждан, Мих. Матвеевич Кайдалов и Дмитр. Фед. Симонов поехали в Москву узнать о судьбе своего имущества, кое было оставлено но часть его сгорела, а более из того окрестные жители разграбили, сами они это видели, но остановить были не в силах, да и не смели: буйство народа в сие время было неописанно, которой только лишь узнал о выходе неприятеля, то целыми обозами и ринулся для грабежа, и чего не истребили в Москве неприятель, то разграбили окрестные поселяне. Полиция московская была во Владимире и вступила в Москву поздно.

По рассказам наших граждан Кайдалова и Симонова, Москва тогда представляла зрелище ничем неизобразимое, могущее привести самого бесстрашного человека в содрогание и ужас. От самой Крестовой заставы вплоть до Кремля по большой улице и переулкам лежали в беспорядке груды мертвых тел – неприятельских и лошадей, так, что пройти пешком не было возможности; церкви все, кои они видели, были растворены, и в них были конные стойла. Кремль представлял зрелище, возмущающее душу: святыня поругана до такой степени, что язык не может выговорить и перо написать, не чувствуя смятения в совести!

…Между трупов и развалин блуждали жители Москвы, тут проживавшие с неприятелем. Бледные, тощие и закоптелые лица их являли все их страдания, но взоры зверские наводили невольный ужас, и облик людей сих так изменился, что самих родных узнать было трудно. Беспрерывное страдание, напряжение от ужаса, сделало и их самих свирепыми и ужасными.

(Л. 38.) В первый день бытности Кайдалова в Москве ни пить, ни есть было нечего, и оставаться было страшно, а потому он и уехал ночевать в деревню. Но уже на утро привезли впервые два воза муромских калачей и начали их продавать у Спасской башни. Во все это время полиции еще не было, а был конный отряд войска генерала Иловайского. Гусары и козаки стояли биваком на Красной площади и по бульвару. Кое-где попадались еще оставшие неприятели, вероятно, осталые, которых собирали к бивакам.

Дней пять проживши мы в Ростове и получая известия одно другого приятнее, мы решились возвратить семейства домой, что и исполнили. Изгнание его продолжалось 35 дней, однако ж и по приезде семейства и имущество долго находилось в готовности тотчас, по первой тревоге, выехать, а товары в Плесе оставались до зимнего пути.

Так кончилась эпоха ужаснейшая, коей мы были свидетели. Потомство с трудом поверит событиям, самовидцами повествуемым, что в наш, так называемый, просвещенный век, народом самым образованным и любезным, под предводительством великого полководца, соделаны такие пакости, злодеяния и ужасы, каких устыдился бы и сам Атилла с своими свирепыми ордами. По-видимому, просвещение, лишенное упования и веры в Бога, унижает человека более самого грубого дикаря и невежды. Гнев Божий за премногие наши грехи, навел на нас сию горькую годину искушения, дабы мы восчувствовали руку Божию, могущую сокрушить нас подобно трости, но всегда готовую и сохранить призывающих имя святое его.

После оставления неприятелем Москвы я уже не описываю происшествий, они всем известны из многих описаний, тогда же выданных. Враг вышел; мы внимали отзывам брани, подобно удаляющемуся грому, гул коего издалека еще напоминал бедствия наши, но уже не производил страха.

(Л. 39.) Не должен, однако же, умолчать я о некоторых происшествиях 1812 года, которые, не заключая в себе важности, могут однако же быть любопытны.

Тогда в народе всякое упражнение дел прекратилось, только и занимались вестями и слухами; влияние местных начальств, особенно полицейского, крайне ослабло. Народ волновался. Нужно было управлять его искусно и ласково, решительный язык власти и барства более не годился и быль опасен.

Писанные тогда от правительства воззвания и извещения различные к народу писаны единственно и чрезвычайно были любезны публике, а воззвания святого Синода в особенности отличались красноречием, силою и истиною. Зато афишки московского градоначальника гр. Растопчина выводили всех из терпения деревенским сказочным штилем, которым желал он приблизиться к понятию черни. Неудачная эта выдумка привела его у всех в презрение и посмешище, а чернь, неизвестно за что, питала к нему величайшую ненависть.

около 25 августа получена в Ростове афишка его о шаре, в которой, между прочим, сказано, что тот шар полетит по ветру и против ветра, «но вы, – говорит, – не бойтесь». Тогда никто этого не понимал, но уже впоследствии, когда неприятель занял Москву, то ходила в Ростове изданная им в Москве бумага на французском и российском языках. В ней описывалось, что на мызе Воронцова каким-то иностранцом были деланы два шара и под ними лодки, но вероятно, не поспели на время, а потому и были истреблены, только приметно, где они сожжены место, по множеству различных скоб и винтов. А какое было их назначение и действие, от них ожидаемое, – неизвестно, а в этой бумаге описывается сие; только насмехались. В этой же бумаге описан был военный суд над 12 человеками русскими, будто бы зажигателями, которые, как тут сказано, и были расстреляны, а за дело или для виду только, неизвестно, потому тут неприятель винит русских, что они сожгли Москву с намерением, а мы виним его. А известно только то от самовидцов, что неприятель (Л. 40.) что неприятель занял Москву 2 сентября в вечерни, и ту ночь было совершенно спокойно, но уже на другую ночь первой загорелся москотильный ряд, а потом и во многих других местах. С тех пор пожар не преставал и кончился подорванием Кремля, что уже учинено неприятелем.

1 сентября получена в Ростове афишка Растопчина, коя начиналась: «Братцы! Сила наша многочисленна!» В ней он приглашал вооруженный народ собираться на Трех горах, куда и сам обещал явиться. Часть народа действительно собралась, но он и не показался, как бы тем насмеялся усердию народа. Эта афишка произвела в Ростове величайшее уныние: до нее много еще надеялись, но это считали уже последнею мерою отчаяния, между тем, как это была мера безумия.

Носился тогда слух, что около сего времени, то есть, между 30 и 2, казнил Растопчин в Москве какого-то купецкого сына Верещагина за распространение неприятельских прокламаций1, будто бы взятых им из иностранных газет, которые в 1813 г. были изданы при особой книжкех.

1К Рейнскому Союзу от Наполеона, которая начинается: «Венценосные друзья Франции!»

хКнига под титулом «Поход Наполеона в Россию и бегство его из оной», Москва, в типографии Всеволожского, 1813.

(Л. 41.) Происшествие, случившееся тогда в Ростове около 4 сентября показать может дух народной, и до какой степени тогда народ был слеп, и взятие Москвы почитал делом невозможным.

Известно, что их императорские высочества, великая княгиня Екатерина Павловна с своим супругом проживала тогда в Ярославле. И когда случилось несчастие, что неприятель Москву занял, с этим печальным известием от Главнокомандующего войсками послан в Ярославль конногвардейский офицер, который ехал сквозь наш город, остановился для перемены лошадей в доме К. Куракина. А бывший при нем козак пошел в базар купить себе хлеба. На нем была синяя французская шинель, французская сабля и пистолеты. Народ в то время, весьма примечательный и любопытный, увидя козака, подошел к нему, стал спрашивать, кто он? откуда? и куда едет? Он отвечал, что казак, едет из Москвы с офицером в Ярославль – Что в Москве? – В Москве французы. – Как французы? – Так же. – Быть не может! – Очень может, когда я это знаю верно. Народ пришел в ужас, но, опомнясь, тотчас взял подозрение. Слово «шпион» разнеслось, как молния. Козака окружили, осмотрели, и нашли все около него и на нем французское. Это точно переодетый шпион! Почему у тебя, говорят козаку, шинель, сабля и пистолет не русские, а французские? Потому, говорит, что русские не хороши, так мы их бросаем, а берем французские, кои лучше. Нет, говорят, пустяки, ты шпион! Как может быть Москва взята? Где твой офицер? Офицер мой на станции. И вся эта толпа кинулась на подворье Кураковское. Нашли офицера. Тот сметил, что дело худо, и казак наделал хлопот, однако ж, не теряя присутствия духа, на вопрос толпы, правда ли, что в Москве французы? отвечал – «Правда, друзья мои, французы точно Москву заняли». Вместо того, чтобы поверить, все закричали: вздор, это шпионы! Народ бежал со всех сторон: шпионов поймали! шпионов поймали! Между тем дали знать полицмейстеру, и по приходе его посадили их на тройку и повезли в полицию. И тут же полицмейстер (Л. 42.) велел их взять в присутствие, где увидели ясно, кто они и куда едут, но, боясь ярости народа, которого набежало полная площадь, внутри дому архиерейского, где прежде была полиция, и безумие некоторых, впрочем, хороших людей, до того простиралось, что держали за колеса телеги, на коей был офицер, так и держали. Один шаг, и был бы он растерзан на части.

Иван Борисов Мясников и глупой полковник Куломзин, начальник милиции, особенно настояли на то, что это шпионы, хотя на офицере был российский мундир. Полицмейстер, видя опасное исступление народа, решился его обмануть, вышел в двери полиции и говорит: «Господа, ваше подозрение справедливо, люди эти сомнительны, а потому я посылаю их в Ярославль к принцу, под присмотром частного. Едва это объяснил, частный с ними сел – по лошадям, и были таковы! Народ ахнул, когда они ускакали, но делать было нечего. И, стоя на месте, долго твердили: так это шпионы, но их частный отпустит, они его подкупят. Частный и подлинно, проводя их до заставы, воротился, но уже толпа разошлась. Этот офицер обязан жизнию догадливости полицмейстера Симановскогоа.

Однако, тот же вечер получили точные известия, что Москва взята неприятелем, а в газетах о занятии Москвы напечатали недели через две. Кутузов извещая о сем несчастии публику, утешает тем, что «потеря Москвы не есть потеря Отечества», что он запер неприятеля в ней: стал на пункте его сообщения и продовольствия, и скоро заставит его раскаяться в занятии ее. Таким рассказам тогда никто не верил, говорили на это, что Кутузов с ума сошел. Но последствия блистательным образом оправдали его предположения и доказали нам, что мы ничего не знаем.

атогда вообще опасно было для иностранцев, народ каждого из них считал французским шпионом и не только делал грубости, но и большие обиды. В то же время в Ростове прибит был народом московский 1-ой гильдии купец Миллер, так что платье на нем и бывшие документы все изорвали, и если бы не полиция, то был бы убит до смерти. А трое англичан, ехавших в Архангельск, были остановлены у Николы на перевозе.

(Л. 43.) 1812 года в декабре назначена в доме нашем квартира генералу Гладкову, которой формировал тогда полки в Ростове. Нам крайне нам крайне не хотелось принять его в дом, но, несмотря на наше нежелание, он приехал вдруг, прежде, чем мы ожидали. Это так расстрогало дядюшку Андрея Петровича, что в полночь открылось у него сильное кровотечение из носа так, что до половины дня кровь никакими способами унять не могли. Уже к полудни при совершенном ослаблении и беспрестанных обмороках, лекарь кое-как ее остановил; вышло два больших таза, от чего и сделался он опасно болен. Думали, что не доживет и до утра. В тот день, когда это случилось, располагали мы с ним выехать в Харьков на Крещенскую, своими лошадьми, но этот случай заставил дядю остаться дома, и я отправился в Харьков один

С этого времени перестал дядя Андрей Петрович ездить в Украйну совершенно, и быть в ней уже никогда не располагал. С сего времени дела украинские совершенно перешли в непосредственное мое управление и распоряжение, во всем стали зависеть от меня.

1814 года декабря 24 приехал я в Москву. Народу было уже много, но мест для жительства не доставало совершенно. Лавок для торговли тоже не было, все сгорели, а по площадям были настроены временные деревянные, также столики и рогожи заменяли Гостиный двор. Тут продавалось все нужное и ненужное, дурное и хорошее. Множество вещей хороших в это время купить было можно незадорого, но уже все не так, как в октябре месяце, тотчас по выходе неприятеля. Тогда рублевую вещь продавали по 5 ко[пеек], но опасались покупать, думали, что будут розыски, и хозяева отберут купленное, и станут преследовать судом. Но как от правительства стало быть публиковано, что ни за какие вещи следствия не чинить, чьи бы они ни были и у кого ни находились, кто владеет, тот им и хозяин, тогда все вдруг приняло цену, близко настоящей.

В Кремль и тогда еще никого не пускали, Спасские ворота как были перерыты неприятелем в арке, (Л. 44.) струбом деревянным и землею, в него насыпанною, так и оставались. Никольские повреждены были от взрыва арсенала, и удивительное дело: крепкая башня над воротами не могла устоять от силы удара, и сняло ее как по черте по самую икону св. Николая, у которой, между тем, самое стекло осталось цело. Истинное чудо!! Которое угодно было Богу показать во славу великого своего угодника в поставление наше.

Взорванный арсенал представлял картину совершенного ужаса, и чтобы описать ее, невозможно. На великое около него пространство кирпичи и камни покрывают улицы, особенно Моховую и Неглинную. Между грудами камней торчали огромные бревна концами вверх. Все это более, чем на полвершка было покрыто седою пылью. Боровицкая башня взорвана до самой подошвы, так что и следов ее не осталось; Кремлевская стена от Москвы-реки также взорвана в двух местах, и от чрезмерной силы взрыва каменная мостовая и набережная дрогнули, и часть плит и железная решетка скинуты в реку. Кремлевский дворец и Грановитая Палата стояли обгорвшие и представляли болезненную для сердца картину, а Иван Великий стоял как сирота, лишенный подпор своих, также раскрытый с одного боку – и без креста..

В каком виде тогда остались и были кремлевские соборы, я не видал, но рассказывают ужасы ужасов, от которых сердце обливается кровью. Что же касается до прочих храмов, то, кроме всеобщего их поругания, самовидцы рассказывают такие анекдоты, которые благоразумие и благопристойность повелевают, со слезами горести, скрыть во глубине сердца. Замоскворечье все было выжжено и кроме церквей представляло гладкое поле, покрытое пеплом и развалинами. Воздух во всей Москву был смраден и душен.

Все время народ толпился еще только около Кремля, а по прочим местам везде было пусто, и было небезопасно при вечере и ночью. Страшные и сопрелые лица московских жителей, проживавших с неприятелем в Москве, были еще разительнее от противуположности с вновь приехавшими из бегства гражданами Москвы, которые на время наступившей зимы помещались в подвалах и погребах, уцелевших от пожара и разрушения, потому домы большей частию от сильного жару были повреждены, а другие и совсем разрушились. И Москва представляла ужасную и единственную картину разрушения.

Комментарий

К Л. 1.

…до 10 лет голуби, бабки и змеи были забавою и должностию…этот пассаж из воспоминаний, написанных ок. 1823 г., очень напоминает строки А.С. Пушкина из «Капитанской дочки»: « …я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду…» (1836).

…воздать должное моему Благодетелю…- М.И. Морокуев поставил на могиле А.П. Морокуева памятник, одна из надписей которого гласит: «Дяде и благодетелю». Тексты других надписей: «Ростовский купец Андрей Петров Морокуев родился 1763 г августа 1 дня скончался 1829 мая 19 дня жития его было 65 лет 9 мес и 19ь дней и здесь погребен»; «Отчет милосердия и щедрот! Со Святыми упокой его душу; «Узреть бо кончину праведного и не уразумею, что у советов о нем и во что утверди его Господь узрят и уничтожат его Господь же посмеется им Премудр Соломон, гл. 4. ст. 17 и 16».

К Л. 2.

знакомство<…> с г. Киселевым… – Василий Максимович (1765-1831) и Диомид Васильевич (1780-1831) Киселевы действительно были людьми, достойными уважения; их торговая и общественная деятельность на гражданском поприще в Шуе заслуживает внимания и отдельного исследования. Отметим, что Киселев-отец в бытность свою городским головой в Шуе (1820-1823) осуществил строительство моста через р. Тезу, каменных казарм и корпуса лавок с присутственными местами. Вас. Макс. собирал старинные рукописи, редкие старопечатные книги, иконы древнего письма. ЯГВ. 1853. № 36, 37, 38. Выражаем благодарность сотруднику ГМЗРК Т.В. Колбасовой, указавшей на эту статью. Портреты Д.В. Киселева и его супруги, написанные В.А. Тропининым, хранятся в музее Тропинина (Москва), областных художественных музеях гг. Рязани и Иванова.

К Л. 4.

…и стороне Стародубской…- Стародубье – место в Стародубском уезде Черниговской губ., до революции 1917 г. – один из главных центров старообрядцев поповщицкого толка.

К Л. 6.

…и 2 церкви соделались добычею пламени… – ц. Петра и Павла более не возобновлялась. Ц. Покрова была выстроена в камне в 1796-1808 гг. Мельник А.Г. К истории каменного церковного приходского строительства в Ростове сер. XVII – нач. XX веков // X Золотаревские чтения. Материалы научной конференции. Рыбинск, 2004. С. 133.

К Л. 8.

…с 1805 года началась дружеская переписка моя с Диомидом Васильевичем… -

Фрагменты из писем Д.В. Киселева М.И. Морокуеву

(ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 4.)

Шуя 1829 июля 10
Любезный друг!
<…> Сердечно рад, что обстоятельства представили мне случай хотя несколько отслужить вам за ваши ко мне одолжения и показать неизменность моей к вам дружбы и любви, и при том заметить, что я имею друга, обладающего в высочайшей степени редким чувством благодарности – а это в нынешней жизни истинно редкость.<…>

Шуя 1830 марта 26
<…> На предложение ваше все были согласны и желают вступить с вами в родственную связь, только опасение, чтобы вы не потребовали большего приданова, которое назначают они в 10 т.р. <…> Сват Алексей был у царя! В Москве и был пацалован в плечо Бенкендорфом. Теперь ходит на цыпочках и ждет креста. <…>

Иваново 1830 мая 19
Любезнейший друг!
С сердечным удовольствием получил я сегодня любезное письмо ваше от 17 числа и усерднейше благодарю вас, любезнейший друг, за выполнение моей комиссии – отдачи на перевод долга. Остальные 5000 также если можно то прошу отдать на перевод в Петербург. <…> Ваши деньги по назначению вашему Кузнецову выдал сегодня ассигнациями 19000 и монетою 4319. Да, в прошедший понедельник выдано ему 6000 ассигн. что вообще и составит все назначенное от вас количество, оставшееся же затем получать можете, когда вам будет угодно.<…>
Ваш друг Д. Киселев

Иваново 1830 мая 31
<…> Вы, любезный друг, теперь хлопочете по делам общественным, а мы – с постройкой своего Терема, который к Петрову дню хочется накрыть. <…> А в обществе у нас затевают из Тезы делать Темзу и гонять по ней кораблецы. Для чего и переписываются и старые царские грамоты. <…>

Москва 1830 июнь 18
<…> Жена родила наконец-то мне и себе сына, которого назвали Иваном. <…> Рад, что вы здоровы, жалею только, что столь много обременяют вас общественные хлопоты, но Господь милостив, дела сделаются и все обойдется как нельзя лучше, в чем, зная ваши правила и способности и дарования, я совершенно и уверен. <…>

Шуя 1830 июля 9
<…> Строим Терем, слава Богу, кое-как накрыли и обезопасили от дождя. Достроим и помаленьку. Только для обновления на прошедшей неделе похоронили новорожденного сына, чего крайне жаль, а особенно матери, которая ужасно о том скорбит! В торговле у нас совершенная тишина. <…>

Шуя 1830 августа 21
<…> Сердечно радуюсь, что тяжебное дело ваше решено по должной справедливости и вы оправданы, поздравляю вас с сим событием, столико важном на поприще вашей жизни. <…>

Шуя 1830 сентября 13
<…> И мы помаленьку торгуем. Только наводит страх злая холера, от которой и вас и нас да сохранит и помилует Господь Бог. <…>

Шуя 1830 ноябрь 1
Любезный друг!
С прошедшей почтой письмо ваше <…> получил тем с большей радостию что в нем уведомляете вы о прибытии вашего любезного сына с чем как друг ваш и как отец детей и поздравляю вас, и радуюсь вместе с вами вашей радостию, которая истинно веселит и сердце друга, принимающего прямое участие в ваших горестях и радостях.
<…>За уведомление о ходе судов по Волге усерднейше вас благодарю, но до сего времени приходили у нас в Плес товары с меньшею гораздо остановкою <…> три дня в Рыбинске, пять в Ярославле, но впоследствии может быть уже учреждены карантины на всех местах. У нас <…> не получены товары, более 10 т/пуд, и не знаем уже теперь, где оные и сыскивать … Ужасная беда и весьма может сотни тысяч нанести убытку – сожгут, потопят, накрадут и искать будет не на кем а как защититься от того и ума не приложим, посылать сыскивать препятствуют карантины, в которых и держат, и заставляют ехать не там, где надобно, а где дорога положена!
Вы пишете, любезный друг, что у вас строгость только Симан. справедливым и неотяготительна это хорошо. Правда, и у нас свету не загораживают и на улицу выпускают не свободно, а с билетом, <…> также на продовольственные нужды <…> если жить для того, чтобы пить, есть, глядеть и слышать, то больше ничего и не нужно. Но кто привык и обязан действовать тому скучно и больно сидеть взаперти и слушать, как гибнут плоды долголетних трудов но да будет воля всемогущего Господа!
У нас в настоящее время, благодарение господу богу, благополучно, и наш городовой лекарь в холеру не верует а потому нигде ее и не находит. Другой же старый Клингер ищет ее везде как собака шампинионов и буде найдет и мухомор кладет в приготовленную банку за шампинион, с уверенностью, чем больше будет у него грибов, тем более ему будет чести и награды, и буде бы Матерь Божия не слышала его изветы, то и у нас давным бы давно была холера.
Простите, будьте здоровы, чего от всего сердца Вам желаю.
Ваш друг Д. Киселев.

К Л. 9.

меземин – мезонин
…в Почепе… – уездн. город в Брянской губ.
…в Трубчевске…– уездн. город в Орловской губ.
…в Коренную… – Коренная пустынь – монастырь близ г. Курска.
…в Ромен… – г. Ромны Полтавской губ.

К Л. 11.

…любовь которой составляет все мое счастие и радость … –

Письмо М. А. Морокуевой М.И. Морокуеву

(ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.)

Милый друг мой!
По милости божией я нахожусь здорова и благополучна, чего и тебе мой любезнай от всей души желаю. Дети наши все здоровы вам кланяются и просят вашего благословения Володя вчерась вечером приехал благополучно. Писем от вас из Москвы получили а из Ромна еще не получили но вместо писем ожидать будем вас самих – привыкли жить вместе с вами то без вас скушно но впрочтем все у нас спокойно и приятно. Я думаю вас А. и уведомит обо всем. Денег еще с почтой нынешней получили из Одессы талеры и золото о чем я думаю вы известны. Петруша учится хорошо, купите в Москве парочку ножичков поплоше для него, учитель всегда требует от него ножа. У нас в Ростове совершенно пусто – все уехали к Макарью. Командир наш как девушка некому в публику не кажется, сидит видно дома. Исправник без денег один только воюет во всем городе. Василий Лукич Симонов был в воскресенье на охоте и возвратился с тремя утками из коих две нам поступило. Итак мой любезнай прости, остаюсь в ожидании вас и желаю в радости увидется с вами остаюсь твой друг.
Твоя Миропея Марокуева. 1830 г.

К Л. 13.

…Грамоту Государя Императора… – данная грамота ныне хранится в ГМЗ «Ростовский кремль». См. статью Н.Г. Резановой в настоящем издании.

К Л. 14.

…но я уже впоследствии сделал лучший… – см. приложение 9 данной публикации.

К Л. 17.

…руководствовались волею В.М…- очевидно, речь идет о Василии Максимовиче Киселеве.
…в Кролевце… – Кролевец – уезд. гор. Черниговской губ.

К Л. 22.

…каша из сарачинского пшена с изюмом … – рисовый плов

К Л. 25.

…на Ливны… – Ливны – уездн. гор. Орловской губ.

К Л. 26.

…г. Ефремов…, Епифань… – уездн. гор. Тульской губ.
…Михайлов… – уездн. гор. Рязанской губ.

К Л. 28.

…на паришку… – автор, вероятно, имеет в виде пару лошадей

К Л. 30.

…Касимов… – уездн. гор. Рязанской губ.
…в Шую… – уездн. гор. Ивановской губ.

Приложение 2.

Письмо К.М. Морокуева М.И. Морокуеву

(ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 12. Л. 16.)

Милостивый государь батюшка! Михайла Иванович!
Всеусерднейше желаю вам всякого благополучия и доброго здравия и свидетельствую вам мое нижайшее почтение. Письмо ваше я от 10 октября получил, жаль весьма, что братцев весьма дурной поступок навел вам и маминьке и сестрице много беспокойства и горести, что делать, я и сам горюю, прошу вас, тятинька, слишком не горевать, ибо бог знает, может еще где в карантине находится, я узнал, что вы пишете Савве Кириллычу, в чем он пошел, вас уведомить. В сертуке драдедамовом, в смазных сапогах с калошами и в шинели М.В. Зайцова. От нас он ушел сказавши, что пошел отслужить молебен иверской Б.М. в 10 час. Утра 5 окт. И мы уже получили чрез 2-е сутки из Воздвиженска записку потом от Троицы Сергия другую. Денег при нем надо полагать не более 20 р с чем нибудь. Ибо я ему еще с мужиком по его записке послал 50 р. часы и все платье а тако ж и бумажник здесь остался, только ключ от чемодана мне с извозчиком из Воздвиженска сюда прислал. Прошу вас, тятитька, не горевать. Бог милостив, а то только с горестию будет утрата здоровья. Я слава богу жив здоров, при сем посылаю две записка его вам а сам буду жить здесь до вашего предписания. Прошу вас тятинька писать ко мне почаще, потому только и радости.
Затем предавшись на волю богу и прося вашего заочного родительского благословения остаюсь ваш послушный сын Константин Мих. Марокуев.
Маминьке прошу засвидетельствовать мое всенижайшее почтение и сказать чтоб не горевали с сестрицой ибо бог милостив а молиться богу.
Бабушке Пелагее Дмитриевне прошу засвидетельствовать мое нижайшее почтение а также и дядиньке Николаю Иванычу от меня поклонитесь.

Приложение 3.

М.И. Морокуев – А.И. Гильденбрандт

(ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 18. Л. 10.)

<…> Фабрика сгорела со всеми машинами и конторою. Ничего спасти не удалось и мы теперь стали совершенно нищие, все наше и чужое состояние сделались добычею огня, пятилетние труды и более 300 тыс. капитала совершенно погибли, остались жилые корпуса. Полатки, кузницы и трепальни, которые без главного корпуса почти ничего не стоят. Сердце мое разрывается на части при виде развалин прекраснейшего заведения, где погибло все счастие нашего семейства. Горесть моя невыразима – лучше бы я умер, нежели теперь жить и страдать, видя все семейство, пораженное таким несчастьем. Причина пожара и теперь не открыта. Бедствие для нас так велико, что не знаем, куда с тоски деваться. Фабрика была застрахована на 157600 р. Но все потеряно, и надобно платить долги, бесчестным быть и при несчастии не хочется, сложа руки без дела тоже жить нельзя, надобно устроить семью, чтобы иметь кусок хлеба»… <…> Я так убит и расстроен, не могу еще собраться с духом <…>. Денег у меня теперь ничего нет <…>. [1838]

Приложение 4.

М.И. Морокуев – А.И. Гильденбрандт

(ГМЗРК. Ф. 294. Оп. 1. Д. 18. Л. 22 об.)

<…>«Меньшего моего сына надеюсь определить в 3-ю Московскую гимназию, по классическому курсу, на первый случай определение мне будет стоить недешево, но что же делать, из гимназий губернских без экзамену ни в университет, ни в академию не примут, а окончившие учение в Москве могут поступать в высшие учебные заведения без экзамена. Если Бог поможет, то в следующем месяце он туда поступит. Мое намерение пустить его по медицине. Это звание более всех мне по сердцу, оно полезно человечеству, нужно правительству и имеет доходы, за которые никто и нигде краснеть их не заставит <…>.[1838]

Приложение 5.

М.И. Морокуев – А.И. Гильденбрандту

(Там же. Л. 23.)

<…>Искренне сожалею, что управляющий, рекомендованный вам г. Юрковым так худо оправдал себя, я, конечно, не знаток ни в теории, а того менее в практике, как сделать имение доходным для помещика, не истощая крестьян, но думаю, что каждое место великой нашей Руси требует местного изучения. Помещик и по закону, и по власти отец своим крестьянам и кто из владельцев удаляется от этого естественного правила, тот всегда ошибается. Вы меня простите, если я осмелюсь вам сказать, что никакой управляющий не может сделать имение устроенным и богатым если он не будет только простым исполнителем воли доброго помещика. Излишняя доверенность полезны только управителю. <…>Жизнь моя идет здесь как на биваках. По устройству с детьми думаю на зиму ехать в Москву – там есть и дело, а более хочется себя рассеять. <…> [1839 г.]

Приложение 6.

М.И. Морокуев – А.И. Гильденбрандту

(Там же. Л. 27.)

1842 г. июля 21
<…> Я употребляю все способы продать дом за хорошую цену, а как дом нужен для нашего общества, то за меня хлопотал Вас. Сем. Соболев перед г. военным Губернатором <…> 2 числа июля скончался Андрей Абрам. Титов со смертью его должно произойти изменение в семействе г-д Наумовых, которым дом также нужен и я буду хлопотать чтобы склонить их к покупке моего дома, положение их семейства и состояние дают мне некоторое право надеяться на это, и что по обоим случаям произойдет, я немедленно доведу до вашего сведения<…>.

Приложение 7.

М.И. Морокуев – А.И. Гильденбрандту

(Там же. Л. 33.)

Благородный мой родственник и благодетель! Истинно разделяю ваше удовольствие в том, что благодатный урожай нынешнего лета вознаградил вас за ваши труды. Я такового мнения что ваш собственный надзор по управлению и распоряжению имением всегда будут доставлять всем истинное наслаждение и постоянную пользу, улучшения да будут достигать своей цели, нужно терпение постоянство и постепенность – все ученые теории, которые у нас пишут кабинетные агрономы, сущий вздор – собственные наблюдения, изучение местности, точный расчет с удобрением, посевом, хорошая обработка земли – вот вся мудрость, все другое только следствие развития этих правил. Здоровье мое по моим летам и по обстоятельствам еще очень хорошо, но житье мое не слишком завидное, но что делать, верно так угодно богу, впрочем, я не только не жалуюсь, но благодарю бога за то положение, в котором теперь нахожусь, много есть людей, которые живут хуже меня. Разочарованный в жизни моей опытом и горем, я смотрю на все уже не тем радужным взором молодости и надежд, а подобно утомленному путнику благословляю скромный свой приют данный мне отдых и покой. Теперь по нужде и необходимости став фермером пашу, сею, сажу и стараюсь с усердием и любовью изучить этот предмет для того, чтобы иметь безбедный кусок хлеба и старания мои, благодарю бога, небесплодны, ферма моя нынешний год при всей дешевизне продуктов дает мне при всех издержках 1600 р, а этого для меня довольно, если бы я имел капитал хоть 3000 или 4000 я бы мог довести доходы до 3000, но без денег все идет медленно несвоевременно <…> К новому году ожидаю детей, из Петербурга, с ними не виделся 8 лет <…>
[1843 г.]

Приложение 8.

М.И. Морокуев – А.И. Гильденбрандту

(Там же. Л. 36)

<…>Старый дядя моего зятя Титова назад тому полтора года умер, оставил духовную в которой назначил моего зятя и брата его душеприказчиками, но к духовной по неведению не пригласил подписать свидетелей, вот уже более года духовная переходит из одного суда в другой и в декабре должна получить окончание в прав. Сенате. Но какое, еще неизвестно, если духовную утвердят, зять с братом получат 250 тыс. руб., что могло бы иметь влияние и на мое положение, которое теперь так невыносимо тяготит меня<…>.
Варницы.[1843 г.]

Приложение 9.

Опись вещей и собрания М.И. МорокуеваА- 1055

№ п/пНаименование вещиценаОписание
1234
 Мебель:  
 (Л. 1.)
Шкаф для библиотеки ильмовой в 3 отделениях с петью створками и под ним камоды о 9-ти ящиках
250Делан в Ростове Симоновым около 1814 г.
 Канторка ильмовая с подстольем и верхом тоже ильмовым150Делано в Ростове Симоновым около 1813 года
 Шифонерка ильмовая со стеклами50Делана в Ростове Симонов в 1810 г.
 Диван ильмовой обитый алым сафьяном70Деланы в Ростове Симоновым в разное время
 Диван дубовой с двумя ящиками обитый чор. козлом100«
 Диван краснаго дерева большой обитый алым сафьяном150«
 Диван красного дерева небольшой обитый алым сафьяном65«
 Камод краснаго дерева гладкий о 3 ящиках больших и 2 малинких сверху50Делан в Ростове 1808 г. Стол: Савельевым
 Камод краснаго дерева с бронзою70Куплен в Москве 1809 г.
 Шифонерка красново дерева со стек[лами]50Делана в Ростове Симоновым 1815 г.
 Стол дубовой большой 4-х угольн. продолговатой для письма в канторе и к нему рама дубовая с проволошной медной решоткой20Зделан в 1828 г. Симоновым
 (Л. 1 об.)
Стол папортовой овальной
75Делано в Ростове Симоновым в разное время, а более в 1807 и 1816 гг.
 Столик красново дерева круглой разкладной30«
 Столик ореховой с двумя полочками35«
 12 стульев краснаго дерева с решеткой200«
 4 стула краснаго дерева с глухими задникам обитые козлом80«
 2 кресла краснаго дерева глухие набитые гусиным пухом и обитые козлом70«
 Бюро небольшое краснаго дерева о 3 ящиках с откосной доской и балюс80«
 Киотка краснаго дерева на 4 образа с камодом о трех ящиках60«
 Канторка краснаго дерева с камодом о 4 ящиках, верхние откладываются для письма, по бокам ее два полукамодца о 8 ящиках, а сверх всего шкаф для ружей250Средний камод с письменной доскою куплен в Харькове а прочее приделано в Ростове Симоновым
 Зеркало в раме краснаго дерева120Куплено в Харькове у Барымова
 Камодец под ним тоже краснаго дерева40А камодец делан в Ростове Симоновым
 (Л. 2.)
Сундук дубовой укладкою с вещами Миропии Андреевны замок особливаго устройства
50Сундуки деланы в Ростове около 1820 г. Симоновым
 Сундук дубовой оправлен медью по углам замок особливаго устройства70Замки поковки Василием Филипповым
 Сундук дубовой обитый железом и выкрашенной замок особливаго устройства100«
 Камодец небольшой о 2 ящиках и одной внизу створке25 
 Камодец ореховой с ящиком небольшой крышка оправлена медью20 
 Туалет краснаго дерева с зеркалом и ящиками175Делан Симоновым в 1826 г.
 Комод красного дерева, на две половины снимается о 4 ящиках200Делан Симоновым в 1827 г.
 Кантора красным деревом снаружи и изнутри оклеена с камодом о 3 ящиках больших и 2 малых. Снимается на две половины, доска, на которой пишут, откладывается вся, оклеена сукном и по верхней площадке кругом медная решотка200Делан Симоновым в 1828 г.
 Диван черный небольшой обитый черным козлом35Делан Симоновым в 1828 г.
2(Л. 2 об.)
табуретки дубовые обитые козлом
10«
1Сундук дубовой на подстолье, тоже дубовом с ножками, сундук обит медными полосами, а по углам как сундука, так и подстолья, врезаны медные наугольники заподлицо. Замок у сундука особеннаго устройства100Сундук делал Симонов, а замок и оковку медью Филиппов в Ростове в 1829 г.
 Сундук дубовой большой для поклажи платьев а в полосе замок особен. устройства100 
 Кровать краснаго дерева с резьбою200 
6шкафов дубовых с филенками глухие каждой о двух створках вместо карнизов внизу и наверху обложен латунью200 
 Шифоньерка в библиотеке кр. дерева с бронзою и с [нрзб.]125 
 Стол дубовой продолговатой четвероугольной в библиотеке с сукном50 
 (Л. 3.) Картины и естампы  
1Картина живописная по дереву итальянскова художества: Поклонение волхвов
рама золоченая
800
200
Куплены в С-Петербурге около 1790 г. Александром Ивановичем Щениковым, а от него уступлены мне
1Картина живописная по дереву италианскова художества: Суд Соломонов
рама золоченая
200
100
«
1Естамп Святое семейство
рама золоченая
50
50
Куплен в Харькове 1816 г.
Делана в Ростове
1Естамп Избиение младенцев
рама золоченая
50
50
Куплен в Кролевце в 1814 г.
Делана в Ростове
1Естамп Тайная вечеря
рама золоченая
60
100
Куплены в Москве у Компиона, а рамы деланы в Шуе по заказу г. Киселева
1Естамп Брак в Кане
рама золоченая
80
100
«
1Естамп Благословение ратника в рамке краснаго дерева15Куплен в С-Петербурге в 1815 г. и относится к незабвенному 1812 году.
1Живописный портрет императора Павла I25Из коллекции П.П. Бекетова. Куплен в Москве 1818 г.
2Портрета с натуры в золот. рамах 1-й купца Михаила Васильевича 2-й жены ево Аксиньи Серебрениковой100Это дед и бабка Миропии Андреевны. Куплены в Серебреникова Ростове из дому Алексея Михайловича Серебреникова у его наследников в 1818 г.
1(Л. 3 об.)
Естамп Смерть князя Кутузова в раме красного дерева
30Куплены в С-Петербурге в 1819 г. Г. Киселевым Диомидом Васильевичем
1Естамп Везение тела князя Кутузова в раме красного дерева30«
1Естамп Авраам и Агарь25Куплен в Харькове. 1819 г.
1Картина живописная в золотой раме Искушение Спасителя в пустыне»100Делана с эстампа Тимофеем Медведевым в 1822 г.
1Естамп Старик и собака в бурю аглинской гравировки30Куплен в С-Петербурге г. Киселевым
1Естамп предст. Санкт-Петербургскую биржу в раме красного дерева50Куплен в Санкт-Петербурге А.И. Щениковым у самого Академика в<…>
1Естамп Портрет Бетцкаго с рамою краснаго дерева20Куплен в С-Петербурге А.И. Щениковым в <…> г.
1(Л. 4.)
Естамп Переход Наполеона чрез Неман и начало войны 1812 г. с рамою краснаго дерева
50Вытеснены в С-Петербурге ок. 1819 г. Делана в Ростове Симоновым
1Естамп Молебствие в Париже в день Пасхи 1814 г. с рамою краснаго дерева50«
4Естамп Трагедия Беверлей аглинской гравировки с рамами краснаго дерева150Куплены в С-Петербурге г. Киселевым
1Естамп Портрет Наполеона с рамою25Он был в то время Консулом. Портрет куплен в Харькове в 1810 г. и [нрзб.] очень похожим
1Естамп Смерть генерала Вольфа30Куплен в Москве 1810 г.
1Естамп Смерть князя Потемкина с рамою краснаго дерева30Куплен в С-Петербурге Щениковым
1Естамп Портрет гр. Суворова15Гравир. Уткиным и от него в С-Петерб. куплен Щениковым
1Естамп С. Амвросий Медиоланский и Феодосий император30Куплен в 1820 г. в Харькове
1Естамп Портрет гр. Строганова с рамою краснаго дерева15Подарен Щеникову в С-Петербурге акад. Уткиным
1Естамп Портрет гр. Аракчеева10Гравировано Уткиным и походит чрезвычайно. Я сам видел графа и удивился сходству. Куплен в Харькове в 1821 г.
1под № 281. Сельский вид Писана на дереве голландской школы100Выиграна в лотерею из галереи Голицынской в 1818 г.
1Портрет Карамзина с рамою краснаго дерева10Гравирован Уткиным и выдавался при первом издании Истории Государства Российскаго
1Портрет Архимандрита Яковлевского Иннокентия с рамкою
Портрет гробового иеромонаха Амфилохия с рамкою
15
15
Оба писаны с натуры Птишниковым в 1822 г. и чрезвычайно похожи, особливо старец Амфилохий
1Естамп портрет митрополита Михаила20Гр. Уткиным и первого оттиска, крайне похож, прислан Уткиным прямо в Ростов в 1824 г.
1Естамп портрет графа Виктора Кочубея5Куплен в Ростовскую ярмон. 1826 г.
1Естамп портрет Екатерины II-й проходящей мимо памятника Румянцова75Гравирован ак. Уткиным и прислан нам чрез почту в Ростов 1827 г.
1Портрет каменщика работы академика Тропинина100Куплены в Москве в 1832 г. в июне месяце, лично у художника
3Портрета, писанные с натуры с малороссийских простолюдинов А. Тропинина300«
1Портрет А.И. Киселевой, Н.М. Морокуева, С.И. Морокуевой [эта запись сделана карандашом, – Е.К.]  
 (Л. 7.)
Токарный станок инструмент и верстак
  
 Станок  
 Камод дубовой о трех ящиках, бруски, в которых ходит подручник и прижим, также и верхушки стоек оправлены медью, по бортику кругом деревянной балюстрад, верх коего оправлен медью и на нем просверлены диры для мелкова струменту. Валок медной, катушка слоновой кости, бабка с железной доской, в которой ходит валок, оправлена медью, а в задней бабке два винта. В одном из них ходит шпиль и лопатка валка, а другой сверху нажимает, чтобы не отходил винт назад, прижим с винтом оправлен медью. Камод и все деревянные вещи деланы в Ростове Симоновым, валок маст. Шиловым, точен Филипповым, все протчие слесарное, также винты и медная оправа деланы Филипповым под моим смотрением и по зделанным чертежам
 Колесо медное работы Компиони, вставлено в раме, в коей посредством винта поднимается оно в случае надобности по желанию Колесо делано в Москве у Компиони
 Подручник медью оправленный с 3 штуками разной ширины, которые на подручник накладываются и переменяются по надобности, а посредством двух винтов с гайками и ключа повертываются и подымаются Катушка на вилке слоновой кости точена мною. Все это приводилось в теперешнее совершенство с 1810 года постепенно
 Три патрона со шпильками оправленных медью  
 Рама дубовая с проволошною медной решеткою, для того чтобы блиско не подходили
Доска на стене для размещения струмента
400 
 Верстак весь цельной буковой о 5 ящиках с передним и задним винтами, двумя железными гребенками для каждого места, обдел. медью80Делан в Ростове Симоновым в 1809 году
24(Л. 7 об.)
долота аглецких токарных, косых и трубок для наружной работы, разной величины, ручки карельской березы, гайки медныя
 Ручки все на инструментах собственной моей работы а инструмент собиран начиная с 1807 года по обстоятельствам и случаю из разных мест из СтПетербурга чрез г. Киселева и самим мною в Москве и на разных ярмонках
77долот аглецких токарных для внутренней работы разной величины, ручки карельской березы, гайки медныя  
2613 пар долот аглецких для нарезывания винтов, ручки карельской березы, гайки медныя  
12долот аглецких проходников ручки карельской березы, гайки медныя  
18долот аглецких токарных форм или карнизок, ручки карельской березы, гайки медныя  
11долот аглецких проходников разных для сверления чубуков и прот., ручки ореховыя, гайки медныя 168 с ручками по 2 р320 
22долота аглецкие столярные ручки кленовые33 
4цыркуля аглецких разной величины20 
6крон-цыркулей аглецких разных25 
4тисочки ручные аглец. раз. велич.16 
2(Л. 8.)
плоскогубцы аглецкие
8 
2острогубцы аглецкие8 
2куски аглецкие8 
2тиски аглецкие привертные 20 и 4060 
2ножницы аглецкие для меди 4 и 610 
2доски винтовальные аглецкие с прибором 10 и 1222 
4молотка аглецких стальных10 
2пилы аглецкие пружинные с аг. ручками10 
2пилы аглецкие ручные крупн. зубом12 
3пилы аглецкие ручные мелк. зубом18 
6пилки пружинные небольшие в металлических станках16 
1пилка аглецкая ножовка с ручкою3 
1аршин и дюймовка аглец. Костян.10 
3бородка аглецких стальных2 
2цыкла аглецких2 
2витиль. аглецких оправ. медью5 
1косарь аглецкой5 
1топор русской2 
1коловорот с прибором 37 ш. глец.40 
3метчика аглецкие для нарезания винтов на дереве10 
1шпунт аглецкой с 8 ш.15 
1скобель аглецкая небольшая2 
1наковальня небольшая аглиц.6 
2точила аглецких круглых в дереве10 
10[нрзб.] брусков, гершелей15 
35разных накаток аглицких и к ним 1 ореховая ручка с глух. гйками100 
10сверлышек аглецких осмигранных для сверления меди и железа12 
1(Л. 8 об.)
подвешник раздвижной железной на станке в свинцовом поддоне
15 
2малки аглецкие для отчерчивания углов одиноких и двойных оправл. медью5 
1рубанок  
1двойной рубанок  
1шнубель  
1шлифтик  
2витиль[нрзб.] чернова дерева  
1ярунок чорнова дерева  
1киянка бакаутовая40 
 валок медной другой для сего же токарнаго станка, и к тему железная доска в бабке оправлены медью25Зделан в запас и все пригнано к сему же станку, только вставить
1аршин чорнова дерева складывается надвое. Мера размечена медн. черточками а складывается на шалнере2-50 
1аршин такой же букового дерева2 
1дриль железная с медным колесом и с поперечинкою ис чернаго дерева оправленной медью, в кою вкладывается 6 разных сверлышков10 
1дриль аглецкая сверлить случком при ней 6 сверлышков8 
5(Л. 9.)
резаков аглецких с ручками ореховаго и чорнаго дерева особеннаго устройства с медными гайками и винтами посредством коих резаки можно вкладывать и переменять по произволению
10 
2клещи аглицкие  
2отверки в ореховых ручках  
6отверок в ручках чорнаго и бакаутоваго дерева с гайками медными особеннаго устройства посредством коих отверку можно для перемены вынимать и вкладывать по произволению10 
1штука для черчения стальная агл.  
6долот крючками для точения железа в ореховых ручках3 
1патрон оправленной медью для коловоротных штук когда ими сверлить на станке  
1ручка для вкладывания коловоротных штук когда ими что развертывают в руках  
1ключ железной для отвертывания винтов у подручника и машины  
4рашпиля в пальмовых ручках с медными гайками в коих рашпили вынимаются и вкладываются по произволению4 
7ручек ореховых с гайками медными и винтами особеннаго устройства в которые и вкладываются по произволению до 30-ти разных подпилков  
1(Л. 9 об.)
тиски аглицкие большие железные привернутые к деревянному стулу
60 
1зеркало в медной рамке  
1ящичек орехов. дерева для накаток  
1камодец ореховаго дерева о двух ящичках верх оправлен медью в нем помещаются баночки с лаком и маслом  
1штемпель в ручке чорнаго дерева литеры М М  
1штемпель в ручке чорнаго дерева литера М  
1доска дубовая на стене против станка, на ней медными винтами приклеплены брусочки, за коими размещен токарный струмент.  
 Ружья  
1.Ружье толстостенное короткое к выстрелу снаружи раструбнето близ казенника в клейме золотом вытеснен ездок а выше ево золотом вензель АП
Для него зделан ящик дубовой оправленный по углам медными скобками с замком и задвижками, внутри оклеен зеленым сукном
300Ствол куплен в Москве 1812 г. по выходе французов в ноябре месяце Медведевым, а у нево я купил обделано в ложу в Москве Аристовым [нрзб.] Бьет чрезвычайно хорошо. Надобно стрелять за 75 или 80 шагов чтобы ударило хорошо. Зимостойко.
2.(Л. 10.)
Винтовка венская ствол краснаго железа
80Куплена мною в Москве, по выходе французов в декабре 1812 г. Ложа была худа, то переделана вновь Аристовым. Бьет очень верно за 200 шагов в 5 коп. величины знак, я сам попадал. Заряд 1 1/4 золотника.
3.Французское охотничье ствол дамаскированный100Куплено в Ромне 1816 г. у офицера, заряд 1 1/8 золотника, бьет верно и резко шагов за 70.[нарзб.] Замок с пистоном. перед. В Ростове.
4.Шведское70Ствол из военных, куплен в Ростове 1815 г. Обделан в Ростове, а ложа в Москве Аристовым. Бьет очень далеко, за 80 или даже за 90 шагов.
5.Шведское. Обделано Курбатовым в С-Петербурге.150Ствол короткий делано в СПб на заказ Курбатовым. Бьет за 40 шагов очень хорошо, замок с пистоном.
6.Аглецкое из военных100Куплен ствол в Ростове у Симонова обделан в Москве Аристовым, бьет необыкновенно хорошо и далеко, заряд 1 2/4 золотника, замок с кремнем.
7.Французское короткое из военных Версальской фабрики50Куплено 1812 в Москве по выходе французов. Ево полагали быть офицерским. Замок окремнен отличной работы. Заряд 1 зол. Бьет на 40 шагов прекрасно. [нрзб.]
8.Двуствольное
На него зделан ящик дубовой оправленной по углам медными скобами с замком и задвижками, внутри оклеен зеленым сукном. Уступлено брату Н.И. и отдано 26 августа 1831 г.
175Стволы французские из военных. Обделано в Москве Аристовым. Заряды 1 ј и 1 1/8 зол. Хорошо – очень.
9.(Л. 10 об.)
Двуствольное аглицкое
80Ствол из военных обделано в ложу в Москве Аристовым. Замок с пистоном особаго устройства.
10.Шведское ствол граненый под лит. Р и под короною.
Для него зделан ящик дубовой оправленной по углам медными скобами с замком и задвижками, внутри оклеен зеленым сукном
125Куплено в Москве после 1812 г. штуцером и высверлено в Москве, мне поступило от Медведева Ложа делана в Москве Аристовым. Зар 1 ј зол. Бьет отменно далеко, верно – и резко, замок с кремнем.
11.Персидское, ствол круглой малопульной конец с гайкой80Куплено и обделано в Москве из штуцера. Бьет крайне хорошо далеко и резко. Заряд 1 1/8 золотника. Замок с капсулой.
12.(Л. 11.)
Русское двуствольное отдано Константину
50Стволы ижевскаго завода карабинные обделаны [нарзб.] стволы и ложа 1839. Бьет отлично за 50 шагов зар. 1 зол. пор.
13.Шведское круглое литера Р50Ствол куплен в Спетербурге 1831 г. в ложу обделано в Ростове Симоновым зар. 1 1/2 зол. Бьет за 60 и 70 шагов. Замок аглецкой.
14.Шведское из штуцера [нрзб. V.б. Мендлеусова? Мендлерова?]70Куплено в Москве 1829 г. и высверлено Аристовым. Близ казенника горошик, бьет весьма хорошо заряд 1 1/4 зол.
15.(Л. 11 об.)
Штуцер ствол убран золотом приклад и поддульники серебром скобка деревянная
250Куплен 1840 года в Москве [нрзб.]. Бьет пулею очень верно за 100-150 шагов.
16.Шведское замок аглецкий военный50Ствол куплен в СПетербурге Миропией Андреевной в 1834 году обделан в Ростове Симоновым заряд 11/2 зол. Бьет за 70 шагов очень хорошо и может бить за 80 и далее.
17.Шведское Спетербург мастер Вальдска150Куплено в Ростове подержанное, бьет отлично хорошо и далеко, заряд 1 2/2 зол. Замок с кремнем.
18.Шведское150Куплено в С-Петербурге из коллекции Володимерова в 1832 году Частухиным бьет отлично заряд 13/4 зол.
19.Аглецкое двуствольное мастера Смита и для него ящик краснаго дерева, оклеен зеленым сукном, и в нем приборы палка для чищения, отверка, машинка для пружин и пр.400Куплено подержанное в Ростове у Маринина на коем и вензели ево остались. Бьет очень хорошо заряд 11/4 за 90 шагов [нрзб.] замок с кремнем.
20.(Л. 12.)
Персидское длинное
200Ствол куплен в Москве 1840 году ис коллекции генерала Вельяминова главнокоманд. на Кавказе. Был штуцер, высверлен и обделан в Ростове <…> Бьет за 105 шагов и даже на 130 шагов.
21.Аглицкое охотничье
Для него зделан зделан ящик дубовой оправленной по углам медными скобами с замком и задвижками, внутри оклеен сукном и к нему для чищенья палка с прибором аглецкая отвертка
200Куплено в Спетербурге для меня г. Киселевым в магазине аглицком Никольса зар. 1 золот. Бьет прекрасно. Замок с кремнем.
22.Аглицкое охотничье
для него зделан ящик дубовой оправленной по углам медными скобами с замком и задвижками, внутри оклеен сукном
175Куплено в Спетербурге для меня г. Киселевым в 1820 году в аглицком магазине Никольса зар. 1 золот. Бьет прекрасно. Замок с кремнем.
23.Шведское обделано в СПетербурге Орловым100Куплено у К.М. в Ростове, замок с пистоном, ложа [нрзб.] Бьет отлично. Заряд 11/2 пороху 1 1/2 дроби.
24Аглицкое охотничье ствол до половины с гранями
Для него зделан ящик дубовой оправленной по углам медными скобами с замком и задвижками, внутри оклеен зеленым сукном и к нему в ящике для чищенья палка с прибором аглецкая и отвертка аглецкая ж
225Куплено г. Киселевым в С-т Петербурге в аглицком магазине Никольса в 1820 году. Заряды 1 1/8 золотн. Бьет чрезвычайно хорошо верно и далеко! Замок с кремнем и переделан пистонным в 1844 году Орловым в СПетербурге.
25.(Л. 12 об.)
Шведское ствол допол. граненый отдано брату Николаю Ивановичу 26 августа 1831 г.
85Обделано в Москве и поступило мне по обмену от г. Киселева. Зар. 1 1/4 зол. Бьет хорошо.
26Французское ис карабина75Обделано в Москве 1828 Аристовым ствол куплен в Украине у Дьяконова бьет прекрасно заряд 1 1/4 замок с кремнем.
27.Персидское ствол круг. с гайкой Отдано г. Киселеву80Обделано в Москве Аристовым, ствол куплен в Ростов. ярмонку 1821 заряд 1 з. 1/8 бьет превосходно.
28.Аглецкое охотничье ствол с гранями
Для него зделан ящик дубовой оправленной по углам медными скобами с замком и задвижками, внутри оклеен зеленым сукном и к нему в ящике для чищенья палка с прибором, отвертка, наводка, льяк и форма
125Куплено в Ростове у Маринина с ящиком и разными приборами, палкой для чищенья, отверткой и пр. Заряд 1 2/4 золотн. Бьет отлично за 75 шагов.
29.Российское маст. Гав. Пермякова100Куплено в Ростове у Тимофея Ал. Медведева и ложа переделана Аристовым. Заряд 1 2/4 золотн. Бьет мелкой дробью превосходно замок с кремнем.
30.(Л. 13.)
Штуцер малопульный длинный Венской Отдан продать Медведеву в Уральск
40Куплен в Ростов. ярмонку 1829 года бьет далеко и очень верно, замок переделан с пистоном.]
31.Короткое широкодульное для дороги мастера Мейера продано N. И.50Куплено в Москве 1839 года у Шухова.
32.Гишпанское300Куплено в Москве 1833 г. у Шухова бьет за 80 шагов грудно цельно и резко заряд 1 1/4 пороху с полкою и дробью обделано в ложу в Москве Аристовым замок с кремнем.
33.Гишпанское во всем натуральном своем виде250Куплено в Москве у Шухова 183[…] года бьет далеко даже до 100 шагов цельно и резко заряд 1 золот. пороху и ст. дроби. Мадрит Севастиан Сантос 1754 г.
34.Шведское Старбус350Куплено у Чистухина 1833. Ложа и замок обделки московского мастера Мейера бьет за 90 шаг. отлично. Замок с кремнем.
35.(Л. 13 об.)
Двуствольное М. Орлова в С.Петербурге продано Котенову в Казань за 300 руб.
170Куплено в Ростове у Костен. Мих. А ими было заказано в СПетербурге. Бьет отлично. Заряд 1 1/4 зол. Замки с пистонами.
36.Двуствольное Лепажа350Куплено в Москве 1838 году бьет отлично заряд 1 1/8 зол. замок с пистонами
36aСанкт-Петербурского мастера FH Freidich весь прибор серебряной, тисненой, на прикладе памятник Петру I, с надписью [нрзб.] с лавровым венком серебряным и надпись в честь фамилии Нарышкиных на вареной стали золотыми словами350Куплено в Санкт Петербурге 1833 года Ник. Михайлычем и подарено мне. Заряд 1 2/4 золотника , бьет за 75 шагов отлично, замок с кремнем.
37.Шведское I Lat6ichef Strelne 1812120Куплено в С-т Петербурге 1833 году из коллекции Володимерова г-ном Чистухиным, заряд 2 зол. пороху, а дробь мерою [нрзб.] пороху, бьет очень хорошо и далеко.
38.Шведское С-Петербургскаго мастера Курбатова250Делано на заказ в С-Петербурге 1833. Замок с пистонами.
39.(Л. 14.)
Лепаж, в ложу обделан Орловым в Спбурге
450Куплено 1844 г. в Санкт-Петербурге у Орлова Выслал мне через почту на пробу я и оставил для себя бьет очень хорошо за 80 шагов <…>
 [Заклеено, – Е.К.]
Русское, мастера Гаврила Пермякова Ствол краснаго железа, приборы у ложа серебреных чеканных
Гишпанское
Отданы оба Наумову
175
250
Куплено в Москве 1833 года у г. Юркова. Заряд 1 зол. с четв. [нрзб.] бьет хорощо дробью крупной N 4-ым. Замок с кремнем.
Куплено в Москве 1834 г. у Аристова и обделано в ложу им. Заряд 1 с четв. золотн. Бьет за 60 шагов очень хорошо а может бить за 80 шагов. Замок с кремнем.
42.(Л. 15.)
Двуствольное шведское
250Заказано нарочно 1844 г. в С.Петербурге из шведских стволов бьет превосходно за 60 и даже 80 шагов заряд 1 1/2 зол.
41.Турецкое300Стволы куплены у г. Юркова в Москве в 1834, обделаны в СПб Курбатовым. Заряд порох 1 зол., дроби 11/2 бьет за 100 шагов.
 [запись заклеена, – Е.К.]
Шведское
40Ствол куплен в Санкт Петербурге 1834 году, обрезано коротким в [нрзб.] и обделано в Ростове, заряд 1 дро зол., бьет за 50 шагов отлично.
40.Аглецкое150Куплено в Москве 1837 года, заряд 1 1/2 зол. Бьет хорошо, замок с пистонами.
43.Карабин французской военной во всей форме и со штыком50Куплен в Москве 1813 г.
 [запись заклеена, – Е.К.
Аглинское из военных
У Константина] Аглинское из военных
40
40
Обделано в ложу 1834 г в Ростове Симоновым.
Обделано в ложу 1836 в Ростове Симоновым.
44.(Л. 15 об.)
Аглинское строевое в своем виде
продано 21Куплено в Ростове в ярмонку 1833 года.
45.Французское строевое гвардейское, в своем виде, Версаль, Фаберже со штыком25Куплено в Москве 1833 у Шухова.
46.Персидское С-Петербургской обделки прибор серебряный300Куплено в Москве 1836 у г. Юркова а им на аукционе. Бьет за 80 шагов отлично а может бить и далее, заряд 1 1/2 зол.
 [запись заклеена, – Е.К.]
Санктпетербургскаго мастера Курбатова
200Куплено мною в СПетербурге <…> Бьет очень грудно на 50 и 60 шагов. Замок с капсулем.
47.Шведское50Ствол куплен в СПетербурге ложу делал Симонов в Ростове 1835 года <…>.
 (Л. 16.)
К ружьям прибавление
  
1пара пистолетов французских стволы внутри с винтами куплены в Одессе 1818 года75 
1пара пистолетов военных французских25 
1пороховница бронзовая аглецкая20 
1пороховница роговая французская10 
1фляжка деревянная для пороху4 
1дробница аглецкая через плечо с медным горлышком, патент6 
1дробница тоже через плечо с медным горлышком2 
8дробниц кошельками лайковых и сафьяновых с медным горл.10 
1эктаж плетеной франц. подерж.5 
2патронтажа с патр. жестяными обшиты козлом4 
1(Л. 16 об.)
патронтаж с 20-ю медными патронами обшит чорн. козлом
10 
1кинжал большой персидской ножны медные25 
1сабля азиатская ножны медные20 
1(Л. 17.)
форма для пуль двойная под N 1-ым
для карабина под N 18
шведскова N 14
  
1форма для пуль под N 2-ым
для штуцера венскова N 2-го
  
1форма для пуль под N 3-м
для персидскова N 12-го
  
1форма для пуль N 4-го
для французскаго N 3-го
  
1форма под N 5 для мелкой картечи  
 (Л. 17 об.)
Формы для пыжей
  
 N 38 к Курбатовскому что под N 38 и всем шведским  
 N 2 к Курбатовскому что под N 41  
 N 18 к широким что под N 18 и 37  
 N 6 к аглецкому строевому N 6 и ко всем стр. аглец.  
 N 28 к аглецкому Маринина N 28 о н же к N 3 франц.  
 N 19 к 19 номеру двуствольному Маринина он же для карабинов франц.  
 N 5 к Курбатову под N 5-ым  
 Л. 18.
3 палки аглецкиедля чищенья ружей с полным прибором